- Ну и чего ты выебывался? А? Фара у тебя, блять, не горит! Фара! – ударяя носом Лёхи о световой прибор, кричал лейтенант.
Лицо было в крови, Лёха был в ступоре. Напарник начал шарить по его карманам, в поисках документов.
- Там... Там в «бардачке» документы и удостоверение... Я ФСБшник... Слышите... Пизда вам! – придя в себя, заявил майор.
Полицейские поменялись в лице. Сержант пошарил в машине и принёс стопку документов. Лейтенант внимательно всё изучил.
- «Ксива» где? А? «Фсбшник»! – тыкая документами в нос, спрашивал Маховой.
- Вот там, удостоверение личности...
- Это я вижу... Военнослужащий какой-то воинской части. Ух ты, ещё и майор. Как же так... Нарушаете, товарищ майор, – улыбаясь, сказал лейтенант.
Они убрали оружие. Засобирались.
- Ты это... Не вздумай болтать об этом никому, а то в следующий раз наркоторговцем станешь... И ещё... Свою эту книжечку зелёную никому больше не показывай... Не позорься,- сказал лейтенант и громко засмеялся вместе с напарником.
Они сели в машину и уехали. Лёха полежал немного, встал, поднял несколько кусков телефона, отряхнулся, сел в машину, взял салфетки и начал вытирать лицо и одежду. Он делал это машинально, мысли его были где-то далеко.
Он почему-то вспоминал детство. Вспомнил, как в деревне у бабушки с пацанами гоняли на велосипедах кататься на пруд. Было нельзя, а они катались и не боялись. Как будто он тогда был смелее, чем сейчас. И ведь переплывал пруд поперёк, хотя научился плавать только пару недель назад.
Потом в памяти всплыло, как подростком с друзьями ходил на дискотеку в местный Дом культуры. Ему было просто интересно, а друзья шли с конкретной целью – подраться. Лёха никогда сам не провоцировал, но дрался, если уж другого выхода не было. И опять не боялся, и ступора никакого не было… А что теперь случилось? Эх видели бы его сейчас пацаны с района… Стыдно…
Телефона нет, вечер, праздник... Делать нечего, остаётся только ехать в сторону дома.
С трудом припарковался у своего «человейника» в Балашихе. Зашёл в квартиру. Дети уже спали, на пороге встретила жена.
Куртка и штаны грязные, на лице ссадины и следы смазанной крови. Супруга задавала вопросы быстрее, чем Носов успевал обрабатывать. Она никогда не видела его в таком состоянии. Всегда спокойный «белый воротничок» пришёл домой как после пьяного дебоша, хотя алкоголем от него не пахло.
- Дорогая, дай свой телефон и иди спать. Я тебе потом всё объясню. Всё хорошо. Не переживай.
Он поцеловал её в лоб и отправил в комнату. Сам уселся на кухне. Первым делом набрал начальнику отдела. Его телефон был в записной книге жены. Они были знакомы, встречались семьями, иногда по выходным отдыхали вместе.
В голосе и интонациях Михалыче уже читались нотки опьянения, да и музыка на заднем плане давала понять, что он отмечает праздник. Примерно на третьей минуте разговора начальнику стало ясно, что Носов не шутит, он внимательно выслушал, задал много уточняющих вопросов. По паузам в разговоре было понятно, что начальник периодически делал пометки. Старый[5] уже плохо запоминал, поэтому всегда носил с собой блокнот, даже на пьянку.
- Что делать-то, Михалыч?
- Ты трезвый был? Точно? Ну ладно. Отдыхай, зализывай раны. Мы все решим. Они ещё извиняться к тебе придут, вот увидишь, – успокоил начальник.
- Может обратиться в больницу? Снять побои? – поинтересовался Носов.
- Я сказал тебе – всё решим. Это не наш метод, не занимайся ерундой. В понедельник поговорим, отдыхай, – ещё раз заверил начальник.
Алексей после этого разговора немного успокоился. Достал водку из холодильника. Налил полстакана. «Ну, с праздником, Алёша», – сказал тост и выпил залпом. Потом пошёл спать. На вопросы жены не отвечал, сделал вид, что сразу заснул.
На самом деле он не спал, ворочался всю ночь. Голова не могла успокоиться и не давала уснуть. Лёха многократно прокручивал эту ситуацию, придумывал всевозможные сценарии. В его мыслях ему неоднократно удавалось всё разрулить в свою пользу.
Он даже, в мечтах, приезжал вместе с «уважаемыми людьми» в полк ДПС на разъяснительную работу с этим экипажем. Полицейские искренне извинялся за содеянное, Носов великодушно их принимал, но руки им не жал. Но сделанное не изменишь.