Мама дяди Феди каждый вечер жарила семечки.
— Странно, — думал Быстров, обтирая лицо полотенцем. — Воспоминания находятся в клубке. Потяни ниточку, и он начнет разматываться.
Он вдруг вспомнил себя, поднимающегося на второй этаж, где покупал семечки у мамы дяди Феди. Потом он бежал что было духу на стадион, пробирался через дыру в заборе и ждал, когда из тупорылого автобуса появятся игроки. Ровно за час до начала игры ворота открывались, въезжал автобус, а еще через минуту показывались они. Они выпрыгивали из автобуса с небольшими чемоданчиками, где была уложена форма, удивительно похожие друг на друга: с одинаковыми прическами, кривыми ногами, даже в одинаковых туфлях.
А потом начиналась игра.
Витька видел дядю Федю, наблюдавшего за игрой из автобуса, на котором проникал на стадион вместе с командой, щелкал семечки, купленные у его мамы, болел за своих и мечтал… Мечтал о том, что и он когда-нибудь будет выбегать на зеленое поле этого маленького стадиона, где все знали друг друга, знали, кто на каком месте сидит. Поле было рядом. Казалось, протяни руку и можно похлопать по спине любого из игроков. Вот, например, Скрипач…
Он был любимцем трибун, и, когда в начале игры тренер не ставил его в состав, а сажал на скамейку рядом с полем, трибуны начинали скандировать:
— Скрипача! Скри-па-ча! Скри-па-ча!
И не было такого случая, чтобы тренер не выполнил требование болельщиков. Скрипач выбегал в накрахмаленных трусах, подвернутых как-то по-особому, в аккуратно подвязанных гетрах — так, чтобы полоска одной ноге находилась точно напротив такой же полоски на другой, с безупречным пробором, проложенным тем же дядей Федей. Трибуны ликовали.
Потом дыру в заборе заложили, и Витьке вместе с ребятами пришлось искать другие пути проникновения на стадион. Их оказалось два. Первый — просить идущего одинокого мужчину: «дядя проведи», второй — собирать по десять копеек со всех, покупать один взрослый билет на семерых и входить на стадион полноправными зрителями. Правда, несмотря на то, что в билете было указано место, все отправлялись смотреть игру на детскую трибуну.
Тогда была такая трибуна. За воротами, под табло. На нем такие же мальчишки, как Витька, навешивали большие круги с цифрами счета. «Дяденьки» тоже никогда не отказывали в просьбе и проводили, Они держали мальчишек за плечи и вели впереди себя, как своих сыновей. Контролеры тщательно отрывали контроль, звучала музыка. На стадионе перед гипсовой статуей футболиста «дяденьки» снимали загорелые руки с плеч, улыбались и говорили:
— Смотри, сынок, хорошенько болей за наших!
Сейчас Быстрову казалось, что все болельщики были похожи друг на друга. Он отлично помнил их улыбающиеся лица. Вернее, одно лицо тысячи «дяденек». И футбол того времени запомнился Быстрову улыбающимся, праздничным, с трепещущими флагами. И он видел себя на этом празднике в коротких парусиновых штанишках, зачарованно глядящим на людей, творящих этот праздник.
Как-то осенью к ним в класс пришел один из игроков городской команды. Один из кумиров. Витя сразу узнал его. Это был вратарь. Теперь уже бывший вратарь, — дядя Федя сообщил эту новость во дворе. Совсем еще недавно Витя видел как тот бросался в ноги нападающим, отбивал самые «мертвые» мячи, кричал на весь стадион: «Я!!!», когда шел на мяч в борьбу, видел, как он поправлял засаленную кепку, руководил защитниками. А когда наши атаковали, он выходил почти к центральному кругу и тогда из разных секторов совершенно одинаковые голоса требовали:
— Моня, в будку!
Что-то обидное было в этих словах, но и что-то теплое, как будто близкие люди подшучивали друг над другом. О вратаре ходили легенды, мальчишки в курилках с круглыми от восторга глазами пересказывали их:
— Три ребра сломанных, обе ключицы, сотрясение мозга, аппендицит, а он в воротах, потому что надежда только на него…
И вот этот человек стоит в Витькином классе и спокойным голосом говорит:
— Ребята, кто хочет заниматься футболом в нашей спортивной школе, завтра в четыре с формой приходите на стадион «Авангард».