Ехидный голос внутри головы сказал: а не написать ли тебе еще одну книгу, подруга? Превосходный материал, никем не тронутая идея. Второй, так сказать, том. "Холодные Земли и их обитатели. Рассказы очевидца. Иллюстрации и литературная обработка Альсарены Треверры из города Генета, простите, некоего Осколка без роду, без племени, и без места жительства…"
Совсем деваха умом тронулась. Господи, я ведь даже не знаю, как дальше жить на этом свете! Что мне этот колдун! Что мне его проклятые Холодные Земли! Почему я слушаю этот бред, Господи?
— …Гэасс-а-Лахр, — пробормотал "сын".
— Что?
— Гэасс-а-Лахр. Мне продолжать дальше?
— А? Да, да, дорогой. Я внимательно слушаю.
Вот именно, внимательно. Вместо того, чтобы молиться и скорбеть, как полагается пленнице, я жадно внимаю лепету заговаривающегося больного. Это не лечится.
— Гэасс-а-Лахр, это такой… не знаю… праздник…
"Сын" не мог подобрать определения.
— Обряд? — помогла я, — Культовое действо?
— Это как Слово верности у Камня, но во много раз сильнее. И не кому-то, а всем… друг другу.
— Слово верности всему народу? Один — за всех, все — за одного?
— Что? — он опять растерялся.
— Тогда подробнее, — потребовала я, — Не понимаю.
Он еще помучился, но родить только смог:
— Этого нельзя понять. Невозможно объяснить. Надо почувствовать. Это когда ты — все, и все — ты… И вы… мы… вместе… И перед этим все остальное так мелко и незначительно… Ты будто бы рождаешься заново.
— Групповая медитация? Самогипноз?
Гиротская мама не может задавать подобных вопросов. "Сын" устал со мной бороться. Он закрыл глаза. Страдальческая морщинка перечеркнула переносицу.
— Это — слова. Вессарские слова. Я сам вессар. Я знаю. Это нельзя рассказать. Они живут так, как надо, онгеры. Человек не должен быть один, мама. Я это понял там, с ними. Они — вместе. Все — вместе. Три дня в году. Весной.
Рот у него перекосился, совершенно по-детски, лоб сморщился, пошел тонкими складками, он дернул руки к лицу — треснув, лопнула повязка, взлетели обрывки — а он уже спрятался за забором растопыренных пальцев.
— Сынок! — всполошилась я, — Ну что ты, ляг спокойно, смотри, бинты порвал…
— Бинты, — простонал он из-за сомкнутых ладоней, — Что проку в этих бинтах!
— Ну, ну, угомонись, все хорошо, все будет хорошо…
Я оглаживала напряженные его руки, скомканные волосы, безволосую грудь, одновременно раскапывая остатки повязки. Заодно прощупала ключицу. Маленький гребешок поперек сросшейся кости — и только. Не знаю, насколько крепко она срослась, эта кость, но — срослась. От весьма сложной раны остался всего лишь тонкий розовый червячок.
У Стуро ткани тоже очень быстро регенерируют. Но — не настолько. Или у меня все-таки временной провал?
— На тебе все так быстро заживает…
Он порывисто вздохнул. Раздвинул ладони.
— Это — Аххар Лаог, мама. Сначала меня поили кровью холодноземцев, потом я смог пить из рахра. Я — онгер, мама. Не эсха, но онгер. Я уже не человек. И мне нет среди людей места.
Под очаянием крылась гордость. Превосходство. Ты бы все равно не согласился стать обычным человеком. Не кокетничай, сынок.
— Место найдется, был бы здоров.
— Каждую весну я умираю, мама, — проговорил он совсем тихо, — И Йерр тоже. Три дня в году. Теперь, когда я сделал дело, мне больше незачем жить. Йерр, она не сможет долго без Гэасс. Мне Таосса сказала. Если Йерр не станет…
Он опять закрыл руками лицо.
Вот, значит, какая расплата за сверхъестественные возможности. Симбиоз — сила многих. А цена — распад личности?
— Выход есть, сынок, — выговорила я через силу, — Выход всегда есть, надо только его найти. Я подумаю, и скажу тебе, что делать.
Скрюченные пальцы сползли с лица, открывая сухие блестящие глаза. Просветлевшие от надежды и желания верить.
— Спасибо, мама.
— Мы посоветуемся, — я сжала кулаки и выругала себя последними словами, — я, отец, и все остальные. Не вешай нос. Все уладится.
Герен Ульганар
Ну, вот, господин Ульганар. Вот ты и остался со всем этим один. И, если ты не спятишь, как отец Арамел, то все-таки сможешь дождаться дознавателя с людьми из Городской Стражи. На самом деле, они уже скоро должны приехать. А пока приехал только гонец из деревни Белобрюха, сообщивший необыкновенно ценную информацию — что никакой Адван Каоренец сроду в означенной Белобрюхе не жил и в последнее время не наведывался. А то мы этого не знали! Наорал на парня…
Господи, кто же он, этот человек? Отец Арамел утверждает, что это — оборотень, способный превратиться во что угодно. Захочет — в дракона, захочет — в любого человека, захочет — в собаку или в шкаф с резными дверцами…
Собаки так и не вернулись. Летери выпустил их вчера — они лаяли и выли, не переставая… И они до сих пор не вернулись. Пропали, как и сама Альсарена. Может быть, дракон сожрал их? Боже мой, Альсарена, детка, дорого бы я дал, чтобы узнать о тебе хоть что-нибудь! Чтобы по крайней мере достоверно знать, что тебя нет на этом свете, что ты не попала живой в руки преступника, от него ведь всего можно ожидать (если он сам, кстати, жив, а не сожран драконом)… А мы, что мы можем, когда черная бестия всякий раз избавляется от преследования с ловкостью, удивительной даже для очень умного и дрессированного животного…
Может, отец Арамел прав? Может, тот, кто был Адваном Каоренцем, действительно — оборотень? Которому ничего не стоило вырваться из ремней и сотворить с девятью кальсаберитами и троими замковыми стражниками… не перед обедом.
Я ко многому привык, черт побери, я считаюсь человеком толстокожим и циничным, но то, что встретило нас в Ладараве… Прибежавший звать меня стражник был абсолютно зеленым, как молодая травка, и явно боролся с тошнотой. Придя за ним в башню, я обнаружил буйнопомешанного отца Арамела, с огромным трудом удерживаемого братом Варселом и десятком замковых стражников, не занятых в оцеплении. Обнаружил Имори, топтавшегося посреди всего, а также — Эрвела, опорожняющего в углу свой желудок… Потом я увидел тела… Впрочем, назвать "телами" разбросанные по подземелью и частично в коридоре кровавые куски довольно трудно.
Мы с Имори и самые крепкие (или просто не успевшие пообедать?) замковые разобрали трупы, постаравшись не перепутать количество голов, левых и правых рук и ног, положенных каждому. Такое ощущение, что через кальсаберитов прошло гигантское лезвие, разрубая все, что попалось под кромку… И отпечатки огромных лап — кровавые следы почти до распахнутого подземного хода.
Поисковая группа, пройдя по ходу, обнаружила все те же следы лап дракона, нагонявшего бегущую женщину, сопровождаемые легким набрызгом крови, потом — большое кровавое пятно, обрывок ткани, и — след твари, удаляющийся к лесу и довольно быстро непостижимым образом обрывающийся.
Кто открыл подземный ход? Сам дракон? Альсарена, увидев дракона? Чья кровь капала на снег? Твари? Альсарены? Кровавое пятно… Куда девалась тварь?! Что у нее, крылья выросли?! Или она действительно превратилась в то, что прилетало в Треверргар? Нет, нет, ведь тогда, в последнюю экспедицию в развалины, Адван был с нами, а крылатое существо крутилось у нас перед носом… А может, оборотень — как раз дракон? Сообщник? Но Адван говорил, что сообщников у него не было…
О Господи, да что же мне со всем этим делать?!. Скорей бы уже приехал дознаватель, а там и старый Мельхиор Треверр, и я смог бы… переложить ответственность на их плечи. Да-да, любезный. Именно об этом ты и мечтаешь. Ты привык к совершенно другой ответственности. Две сотни гвардейцев, военных людей, подчиняющихся дисциплине, спокойная обстановка, самое страшное, что может случиться — пьяная драка или дебош…
А посиди-ка, любезный, в замке, осажденном фантастической тварью, с замковой стражей в качестве военной силы… Я так рассчитывал на кальсаберитов, а отец Арамел сделался бесноватым, (право же, легче было, когда он лежал под присмотром старенького капеллана), а из кальсаберитов уцелели только трое: двое раненых (сотрясение мозга и изувеченное плечо), и брат Варсел, который, по-моему, сам малость повредился в уме…