— Дальше не пойдем, — сказал он, — дыши здесь.
— Герен, пожалуйста! Я хочу на стену! Ну почему нельзя? Со мною ведь и ты, и собаки… Ну кому я нужна, Герен? Не тронет меня наследник… Слушай, пойдем на шпиль, а? Пожалуйста, пойдем на шпиль. На самую верхотуру.
— Альсарена, не надо капризничать. Что за навязчивая идея?
Притормози, подруга. Он подозревает неладное. Давай-ка потихоньку, полегоньку. Обходным маневром. Отвлеки его малость.
Недра лестницы озарялись скачущим светом факелов. На шум сверху спустился кто-то из патрульных. Герен махнул ему — мол, все в порядке.
— Извини, — я понизила голос, — Я ужасно себя веду, да? Какую-то глупость брякнула сегодня. Ты сердишься?
— Нет, Альсарена.
Я поежилась и придвинулась поближе.
— Так неловко… Знаешь, я почему-то… ну, словно смущаюсь. Заметно, да?
— Заметно, — он усмехнулся. — Что тебя смущает, детка?
— Сама не знаю. Отвыкла, наверное. От мужчин отвыкла. От тебя. Мы знакомы уйму лет. Но я никогда с тобой не разговаривала… так, серьезно…
Пряча глаза, принялась трогать его за рукав и за шнурок у ворота. Проникновенно вздыхать. И это называется соблазнение? По-моему это называется комплекс неполноценности. Он перехватил мою ладонь.
— Ты что-то хочешь у меня попросить?
Уже просила — ты же не выполняешь! Я совсем застеснялась.
— Я хочу… получше тебя узнать…
— Спрашивай, я отвечу.
Да я же не о том, Герен! Дьявол, я же кокетничаю!
— Нас здесь… увидят… пойдем куда-нибудь… вон туда, на площадку.
— Там патруль.
— А мы поднимемся повыше, — и, чтобы не успел возразить, ткнулась лбом ему в грудь, — Герен. Увези меня отсюда.
— Конечно, увезу, — сказал он сразу, — обязательно увезу.
Ладонь его легла на затылок до боли знакомым защищающим жестом. Я стиснула зубы. Господи, прости меня!
— Пойдем, пойдем… туда пойдем, скорее…
— Куда?
— Не убирай руку. Вон туда, где потемнее. Не убирай, пожалуйста. Дай вторую. Где вторая? Дай сюда.
Он позволил оттащить себя подальше от факелов, на середину витка. Но затем уперся. Я наскакивала на него, как волна на скалу. С тем же, кстати, успехом. Скала на мои наскоки реагировала странно.
— Альсарена, с тобой все в порядке?
Я немного протрезвела и заморгала.
— Почему, Герен… почему ты так? Я тебе не нравлюсь? Зачем же ты тогда… меня выбрал?
Он помолчал, придерживая меня на расстоянии вытянутых рук.
— Тебе не по душе мой выбор, Альсарена?
— Что не по душе? А… э… с чего ты взял? Мне как раз по душе. Я тебя спрашиваю. Тебе-то по душе?
— Да, — сказал он серьезно. Я похлопала глазами.
— Почему же ты тогда…
Он покачал головой, останавливая. Вздохнул.
— Альсарена. Тебя это настолько мучает? Ты хочешь знать, люблю ли я тебя?
— Ведь не любишь!
Странно усмехнулся. Задумался, глядя куда-то в темноту. Я смотрела, как в стриженных волосах его поблескивают серебрянные иголочки. На висках серебро совсем вытеснило естественный темно-русый цвет. Седина на висках. Какой расхожий штамп.
— У нас с тобой еще есть время, — сказал он, — увы. Три года твоих, из них два — мои… а там уж как договоримся. Успеем свыкнуться. Притереться.
— Стерпится-слюбится… — поняла я.
Герен посмотрел на меня и улыбнулся.
— Какая ты молоденькая!
— Я глупая.
— Брось. Я понимаю, что ты чувствуешь. И уважаю твои чувства. Не торопи себя. И не казнись. А что касается меня… сумасбродств я, увы, делать не буду — запал не тот. Но, знаешь, я ведь очень привязчивый. Так прилипаю — только с кровью отодрать можно. Смотри, еще намучаешься.
Пауза.
— Ну, — без тени упрека, — надышалась? Пойдем вниз. А то мы тут шумим и мешаем стражам.
Тот, Кто Вернется
Ясная лунная ночь — не лучшее время для лазания по стенам. Впрочем, тень есть всегда, а лезу я на "кошачьих когтях", легко и удобно перехватываясь — конечности у меня длинные.
Со стен ничего не видно в пятне тени. Эсха онгер, конечно, увидел бы меня. И достал бы со стены метателем. И увернуться я вряд ли бы успел. Но эсха онгеров здесь нет, а доблестная замковая стража и кальсабериты глаза сломают, прежде чем углядят ученика Альдарта Гордеца.
Я знаю, у него многие хотели учиться. Предлагали за обучение большие деньги. Нгамерты, "кошачьи лапы". Альдарт никогда с такими не связывался. Он говорил:
"— Темные делишки — не по мне. Поищите кого-нибудь другого."
Ну, вот я уже и на крыше. Дернул ремешки, распуская за спиной белый плащ. Теперь я не черное на черном, а белое на белом. Крыша завалена снегом. Накинул капюшон, и все. Нет меня, ребятки. Вечером слегка снежило, мешок мой с песком еще присыпало сверху, так сказать, дополнительно. Что ж, тоже неплохо.
Полезная вещь — строительные работы, особенно — во увеличение безопасности. И каминные трубы нежилых комнат надежно забиты, чтобы убийца по ним не пришел, и Адван Каоренец лично принимал в строительных работах активное участие, и теперь у меня есть мешок песка.
Итак, каминные трубы. Мне нужны всего три. Паучонок со сторожевым псом. Истерик с полной комнатой народу. Гвардейцы с Маленькой Марантиной.
По полной щепотке. Им хватит до утра. Будут спать и видеть сладкие сны.
Из торбы на боку достал веревку с "драконьим когтем", маску-фильтр, перчатки, насапожники. В камине грязно. В камине — сажа. Совершенно незачем оставлять повсюду черные следы. А сахт и штаны потом почищу. Она легко чистится, холодноземская одежда. Наверное, из-за пропитки.
Достаточно, они уже надышались. Можно гасить камины. Песка должно хватить, да и больше все равно не спереть было потихоньку.
"— При удавлении руками давление на передние и боковые части шеи производится рукой другого лица. Самоубийство таким способом совершить невозможно, — он с легкой усмешкой глядит на ребят, на полном серьезе записывающих, что нельзя удавиться своей рукой, потом смотрит на меня. — При давлении с боков достаточно небольшого усилия, чтобы полностью перекрыть голосовую щель.
Понял, Учитель. Он продолжает диктовать тем же ровным тоном — он способен диктовать по полторы четверти, Эдаро.
— Полное сжатие гортани не требует большой силы, особенно у молодых ндивидуумов, у которых гортанные хрящи гибки и эластичны, а также у индивидуумов худого сложения. При работе с подопечным среднего и старшего возраста возможен перелом гортанных хрящей. Встречаются переломы ребер, обычно — третьего и седьмого слева, происходящие от того, что убийца при удавлении руками стоит на коленях на грудной клетке своей жертвы. Реже случается, что преступник впоследствии вешает жертву, и признаки удавления руками могут быть скрыты петлей, иногда вполне, иногда — лишь отчасти.
Я знаю, зачем ты даешь такие подробности, Эдаро. "Нож" должен работать спокойно и относиться к подопечному, как к объекту выполнения задания. Не более того. Это нужно ребятам, нужно и мне. Ты все время говоришь, что излишние эмоции вредны…
— Сдавление сосудов на передней стенке шеи не бывает полным, вследствие чего наступает застой крови в голове и значительный цианоз лица…"
Сегодня я закончу, Паучий сын. Ты будешь первым, потом — твои племянники. И не останется больше Треверров. Кончится Паучье семя. И Эдаваргоны смогут наконец успокоиться в смерти. А старого Паука я дождусь.
Дождусь его здесь.
Он приедет в Треверргар, и придет на ледник.
А там его буду ждать я.
Так даже лучше, чем самому к нему тащиться. Он будет смотреть на Треверров. А я буду смотреть на него. И буду смеяться.
Спрыгнул на угли, присыпанные песком.
Выбрался из камина в комнату, освещаемую только одной слабенькой лампой на столе. Хотя я неплохо вижу и в темноте. По крайней мере, ориентируюсь свободно.
Да, Паучий сын, ты изрядно подготовился. Двое телохранителей, три кальсаберита… нет, четыре кальсаберита, вон еще один в углу, калачиком свернулся и сладко посапывает.