- Хромачи легкие, - с удовольствием вспоминал о довоенных сапогах Опарин. - В них хоть в кино ходи, хоть за девками бегай, хоть пляши. Легкие, как пух. Весной и осенью, конечно, галоши на них надевал. Тоже красивые. Блестели, не хуже сапог.
- На сапоги, еще и галоши? - удивился Дрозд.
- Иначе нельзя. У нас весной и осенью по улице без галош не пройдешь. Абсолютно все раскисает. И тротуары, и дороги. Иногда даже галоши не помогали. Глубоко. Доберешься домой, все голенища в грязи.
- Я где-то читал - резиновые сапоги придумали, - сообщил Бабочкин.
- Бахилы?
- Нет, сапоги, совсем как настоящие.
- Иди ты! - не поверил Опарин. - Как это можно, сапоги - и резиновые?
- А вот делают. Вроде галош, но высокие. Идешь по грязи, а ноги сухие. Даже по воде можно, не промокают.
- На ботинки надеваются?
- Никаких ботинок. Узкие, как настоящие сапоги. Ботинок не надо. Хорошую портянку навернул, натянул сапог и ходи куда хочешь.
- Кто же их такие сделал?
- Ученые придумали. Конкретно кто, не знаю, наверно американцы или англичане.
- До чего наука дошла! - восхитился Опарин. - Резиновые сапоги! Вернусь домой, непременно добуду. Год клячить стану, но куплю. По улице нашей ходить можно будет как хочешь. Хочешь - вдоль, хочешь - поперек. А там сполоснул их, и опять блестят. Добуду!
- Я до армии вообще сапог не носил, - признался Лихачев. - Спортивки с парусиновым верхом на шнурочках. Легкие и дешевые. Подошвы резиновые, а верх светлый, матерчатый. Их мокрым зубным порошком начистишь, потом на солнце посушишь. Они белыми становятся, как снег.
- А зимой валенки? - спросил Опарин. У них, на Алтае, зимой валенки носили.
- Какие валенки? Валенки дорогие. Зимой тоже полуботинки носили, но с кожаным верхом.
- Холодно же.
- Два носка.
- И в двух носках холодно.
- Мы между носками ногу газетой обворачивали. Никакой мороз не берет.
- Где вы столько газет брали? - спросил Бабочкин, который теперь считал, что имеет прямое отношение ко всем газетам. - Покупали?
- Ну да, покупали! - хитро улыбнулся Лихачев. - Это на какие шиши? У нас в училище подшивки газет были. Из этих подшивок и вырывали потихоньку.
- И ничего вам за это не припаяли?
- Так мы тоже соображаем, не все газеты брали. Если где речь вождя или постановление партии и правительства, мы не трогали.
- Тогда конечно, - согласился Бабочкин. - С газетами надо осторожно. А у вас, в горах и лесах, как зимой ходят? - спросил он Афонина. - Тоже газетами пользуетесь?
- К нам газеты не привозят. Редко, если какая-нибудь попадает.
- И как вы? Мерзнете?
- Чего мерзнуть. Мы зимой обуваемся тепло. Иначе нельзя. У нас сначала портянка легкая, потом чулок тонкий, меховой. А потом уже унты, тоже меховые.
- У летчиков... унты... зимой... - вставил Бакурский. - Красиво... тепло...
- Смотри ты, такая глушь, а в мехах ходят, как в кино, - удивился Опарин. - Дорогие, наверно?
Ответить Афонин не успел, потому что на орудийный "пятачок" спустился Ракитин. И почувствовали они, что сержант не в духе. Видно, голова у него опять разболелась.
- Что новенького, командир? - спросил Опарин.
- Старший лейтенант приказал фрицев бить. Как только полезут, так сразу и бить.
- И все? - удивился Лихачев.
- Еще кое-чего сказал. Скорость стрельбы - десять выстрелов в минуту.
- Это мы потянем, - согласился с установкой начальства Опарин.
- Больше ничего не сказал? - Шофера интересовало, не было ли конкретного указания старшего лейтенанта, чтобы его, Лихачева, поставили наводчиком. - А то я хотел спросить...
- Если хочешь спросить, - оборвал его Ракитин, - сходи спроси. Он тебе все скажет. Вы ведь с ним старые знакомые.
- Ладно, не пойду сегодня, - отказался Лихачев. - Как-нибудь в другой раз.
- Если не пойдешь, тогда за дело. Четыре ящика к орудию. Крышки оторвите к чертовой матери. Мешать будут, и так повернуться негде. Расчет такой: я у прицела, Опарин заряжающий, Лихачев замковый, Бабочкин и Дрозд подают снаряды. Афонин и Бакурский идут на свое место, к фугасам. Пора. Ждем атаки.
* * *
Плотный слой туч перекрывал небо и не пропускал ни далекого света звезд, ни мягкого лунного света. Но абсолютной темноты не бывает. Да и привык Афонин к таким безлунным ночам у себя в горах. Бакурский полностью доверял товарищу и послушно следовал за ним.
Они вышли точно к своему окопу, но спустились в него только у дальнего края. Афонин первым делом проверил, здесь ли провод. Конец провода, как его и оставили, свисал в окоп. Затем расстегнул ремень, снял шинель, положил на нее автомат, рядом с ним - ракетницу.
- Холодно же... - сказал Бакурский.
- Ничего. Подрожу и согреюсь, - отшутился Афонин. - Зато оружие в порядке будет.
Бакурский неохотно потянулся к ремню.
- Не снимай, - остановил его Афонин. - Я две пары белья надел. Клади оружие ко мне.
Бакурский послушался, поставил на афонинскую шинель, пулемет, рядом положил коробку с запасными дисками. Хотел было присесть на бруствер.
- Не надо, - посоветовал Афонин. - Лучше, если нас не видно будет. Мы с тобой в секрете, впереди всех, значит, нам и наблюдать за степью. Мало ли кого принесет. Фрицы разведку могут послать. Сидим тихо и наблюдаем.
- Сверху... лучше... видно... - сказал Бакурский.
- Это ты не прав, - не согласился Афонин. - Это у вас с самолетов лучше видно, когда вы наверху. А на земле ночью по-другому. Ночью снизу надо смотреть. Тогда все, что на земле, на фоне неба выделяется. Сейчас небо темное, но все равно лучше снизу смотреть.
Бакурский понял, согласно кивнул и спустился в окоп.
- Ты здесь поглядывай, - распорядился Афонин, - а я до фугаса дойду, провод проверю.
Он выбрался из окопа и неслышно исчез в темноте. Вскоре так же неслышно вернулся.
- Все в порядке? - спросил он.
- Порядок...
- И у меня порядок. Договоримся, как будем действовать, - предложил Афонин. - Я, когда танк подорву, сразу ракету пущу, чтобы наши могли стрелять. Станет светло. Думаю, у них на танках непременно десант будет. Фрицы запаникуют. Ты, пока они не оклемаются, бей по десанту. Срежь сколько сумеешь.
- Срежу...
- Может быть, они не на танках сидеть будут, а пойдут за ними пешочком. Тогда по цепи бей.
- Так... - согласился Бакурский.
- Теперь вот еще что. Я, как ракету выпущу, сразу отойду метров на пятьдесят или немного дальше. Ты в это время прикрой.
- Прикрою...
- Когда отойду - вторую ракету пущу. Кто-то у них к этому времени очухается. Засекут тебя. Значит огонь прекращай и тоже отходи. По окопу. Наверх не лезь. И пригибайся как следует. Я прикрою.
Учил он Бакурского, как молодого, как новобранца. Бакурский и был здесь, на земле, молодым. Одно дело - воевать в воздухе, другое - на земле. И не возле орудия, а в чистом поле, впереди всех. Да и вообще, следовало все уточнить, чтобы действовать согласованно. Потом не до разговоров будет.
- Договорились?
- Договорились...
- Вот и порядок. Ты понаблюдай, а я покурю.
Он опустился на корточки, свернул самокрутку, прикурил, прижавшись к стенке окопа, чтобы ниоткуда нельзя было заметить огонек, и стал неторопливо затягиваться, привычно пряча цигарку в ладонь.
... Почему-то собак своих вспомнил. Три собаки у него было. Сильные, крупные, на медведя ходить можно. А волка каждая из них в одиночку брала. Сам вырастил из щенков. И никуда они от него не отходили. Когда в армию собирался, все крутились вокруг него. Вставали на задние лапы, облизывали лицо, поскуливали, как будто плакали, предчувствовали долгую разлуку с хозяином. Скучно без них. А с собой взять нельзя. Война - не собачье дело. Опасно здесь собакам, да и не разрешит никто. Эх и бросятся они к нему, когда вернется. Повалят, истопчут, оближут...