— Вот… видите, — наконец прошептала она. — Я готова. — Ее бил озноб.
— Вижу, — сказал я и отнял руку.
Она потупилась, опустила голову и будто хотела теперь куда-то подальше, совсем упрятать свою дрожащую руку, укорявшую ее в постыдной, непростительной смелости… Затем, помолчав, переждав, пережив минуту, вновь вызвала теперь утихшую храбрость и потерянно-стыдливым шепотом спросила:
— В таком случае… когда?
— Что — когда?
— Ой, не мучьте меня. Я на все готова, неужели вы не видите?
— Вы завтра придете?
— Если нужно, да.
— В обычное время?
— Как хотите.
— Приходите. Завтра и решим.
— Но… — она вновь покраснела. — Я же должна… приготовиться.
— Приготовиться?.. А, да, конечно. Готовьтесь на завтра.
— Я приду и мы сразу уедем?
— Куда уедем?
Она обреченно пожала плечами.
— Ко мне. Я так поняла.
— А, да-да… Немедленно, как только придете.
— Но, — тверже, увереннее сказала она, — но не раньше, чем я увижу книгу.
— Разумеется, слово джентльмена.
— Боже мой, — прошептала она, — боже, мой, — закрыла лицо руками и торопливо, убито, сбиваясь на бег, пошла из зала.
Я заранее решил подарить ей свою Ахматову.
Конечно, расставаться с книгой мне было безмерно жаль. Всю ночь я боролся с собой… Девушка мне нравилась… Под утро уснул, и снилась мне нечаянная, возвышенная наша близость…
На следующий день встретились. Выглядела она плохо. Должно быть, и я не лучше. Прежде чем отдать книгу, поинтересовался, как ее зовут. «Оля» — сказала она. Я назвал себя и выложил книгу. Она уныло приняла ее и опустила в сумочку.
— Все. До свиданья. Всего хорошего, Оля.
Сначала она не поняла. Затем глаза ее расширились, брови вспрыгнули, рука растерянно поднялась к лицу и следом безвольно, мякло опала. Побледнела, потом покраснела.
— Нет, — сказала. — Нет, я так не хочу.
— Ничего, ничего, берите.
Она замотала головой:
— Нет, нет, — и заплакала.
Я вышел из-за стола и, положив руку ей на плечо, неумело, робко стал успокаивать.
Незнакомая пожилая женщина, шедшая в толпе, оскорбилась и заворчала:
— Безобразие, гнусность. Что вы себе позволяете тут?
— Я? Я ничего.
— Он ничего, — сказала Оля и попробовала перестать плакать.
— Как это ничего? — возмущалась женщина. — Что я, слепая?
— Успокойтесь, — сказала ей Оля мирно. — Все в порядке, — и вдруг прижалась ко мне и поцеловала. — Спасибо. Я этого никогда не забуду.
— Не стоит. Читайте на здоровье. — Признаться, я уже бранил себя за ненужное, чрезмерное благородство — жаль было книгу, жаль.
Оля в нерешительности и смущении постояла передо мной.
— Тогда я… побежала, ладно?
Я кивнул. И она побежала.
— Ах, если у вас тут любовь, тогда я извиняюсь, — с прежним осуждением произнесла женщина.
— Любовь, гражданка, — вздохнул я. — Конечно, любовь.
Давка
Обыкновенно, прибыв на место, я прежде всего раздевал пачки, раскрывал картонные коробки и вынимал россыпь, все это укладывал в определенном порядке на полках в пазухе стола, собирал и связывал бумажный мусор, веревки, чтобы не мешались под ногами, и лишь затем, совсем приготовившись, приступал к продаже.
На этот раз все поломалось, сдвинулось, перемешалось.
С собой у меня было пять пачек книжечки с эффектным названием «Разлад», и, опасаясь не успеть продать такое количество за вечер, я, не приготовившись, сразу бросил несколько экземпляров на стол.
Их сейчас же купили и попросили еще.
Я обрадовался, что на книгу есть спрос, выложил стопой еще экземпляров двадцать, продолжая тем временем освобождать от остального, товара тележку.
Краем глаза вижу: хватают, листают, однако не покупают, ждут, следят друг за другом. Но вот купила одна — тучная женщина с сиплым дыханием; торопливо, судорожно даже, расплатилась и, уходя, прочувствованно меня поблагодарила. Ее спросили вдогон: «А что, хорошая книга?» — «А вы разве сами не видите?» — сказала она. И ушла.