— Ой… Вы продавец книг?
— Да.
— Простите.
— Ничего.
— Вы знаете, молодой человек… пожалуй, я был не прав. Да, я сам виноват. Теперь я понял свою ошибку. И даже готов сам просить у вас прощения.
— Ну, что вы.
— Теперь я буду внимательнее.
— Вот и хорошо.
Я поднял тележку и поехал.
— Молодой человек, — он семенил сбоку, не отставая. — Молодой человек, а как же книга? Вы, кажется, обещали, — он противно ластился. — Ведь у меня же шишка. Пощупайте снова, убедитесь, если хотите. Я ведь пострадавший. И, между прочим, образно говоря, почти о вашу брошюру споткнулся, — меленько рассмеялся. — Споткнулся, упал и заработал шишку. Так что, молодой человек, дайте мне, пожалуйста, эту злосчастную брошюру.
Я притормозил, достал книгу, отдал ему. Он суетливо расплатился.
— Спасибо. Сердечно вас благодарю, молодой человек.
— Не стоит. Рад был помочь.
— Еще минутку, не уезжайте… Скажите… э… вы где торгуете?
— В соседнем зале. Наверху.
— Вы на меня не сердитесь?
— Уже нет.
— В таком случае… может быть, вы разрешите мне иногда заглядывать к вам?
— Пожалуйста.
— Нет, вы, видно, не совсем меня поняли. Я имею в виду другое. Нечто… деликатное. Вы понимаете?
— Нет.
— Видите ли… Ведь я в некотором роде пострадавший… по вашей вине… Вещественное, так сказать, доказательство налицо.
— И что?
— Я бы охотно забыл наш курьезный случай и не стал бы никуда писать и жаловаться, если бы…
— Если бы?
— Если бы вы оставляли мне книги по медицине. А я бы приходил и брал. Для вас это сущий пустяк, а для меня жизненно важно. Я больной человек, и книги по медицине мне очень помогают, — он говорил велеречиво-сладким тоном, который я терпеть не могу. — Я желаю вам добра. Услуга за услугу. Не заставляйте меня принимать крайние меры относительно вас. Признаюсь вам, человек я скандальный, нудный и, если прицеплюсь, немало попорчу вам крови и нервов.
— Охотно верю.
— Я вам угрожаю, вы понимаете?
— О, да.
— И что вы решили? Может быть, все-таки ударим по рукам?
Вот гнида. В эту минуту я сожалел, что он упал так удачно.
— Ладно, по рукам, так по рукам. За каждую новую шишку, или опухоль, или перелом обещаю по книге. Приходите, показывайте, получайте.
Рывком поднял тележку и — прочь от него, прочь.
Реакции его не видел. Спустя минуту, услышал крик его, летевший вдогон — опять, как давеча, всполошный, визгливый:
— Я вас найду, молодой человек! Вот увидите! Вы еще меня узнаете!..
Завал
Со щедро нагруженной тележкой подъехал к лестнице, связывающей два станционных зала. Предстояло подняться. Это самое сложное на всем пути — втащить тележку с книгами наверх. Лестница постоянно запружена пассажирами, совершающими переход. Бывает момент в несколько секунд, когда образуются проплешины, толпа редеет, и тогда-то и надо успеть начать подъем. Удобнее всего занять «бровку», примкнуть тележку к стене вплоть, чтоб уж никто больше в щель не сунулся, и вдоль стены подниматься, боком, одной рукой вздергивая за собой тележку, а другой помогая, опираясь, перебирая, подтягивая себя за поручень… Так я и сделал… Когда никто не мешает, можно подниматься со вниманием, осторожно и неторопливо. Шаг левой ногой, дерг, тележка переваливается колесами на другую ступеньку, выше, приставить правую, новый шаг левой ногой, дерг… Пять-шесть ступенек позади. Слышно, как тормозят составы на платформах. И вот — топот, цок, шмыг — первые, самые резвые пассажиры летят мимо. Лестница скоро заполняется. Вот уж сплошь полна. Теснота, идут кругом меня все медленнее, толчки, спотыкания… Взял первый пролет, пошел без отдыха на второй. А мне навстречу — бабуля. Спускается, лоб в лоб. Неудача. Попросить ее посторониться нельзя — ей хуже, опаснее. Иду в обход. Когда без поручня, нет боковой опоры, гораздо тяжелее. Ноги скользят, кисти сами разжимаются от напряжения. Взмок. Сколько раз говорил себе: не нагружай столько. Не дотяну. Бабуля прошла, спустилась. Поток делится, текуче обымая меня. К поручню теперь не пробиться — и там бегут. Парень какой-то спрашивает: «Помочь?» — «Не надо!» Снизу, с другого конца брать тележку нельзя, сейчас же ползет, складывается, и если нагружено с верхом, пачки с нее попрыгают… Немного осталось. Ну. Еще. Еще чуть. «Ползет тут» — слышу. И не усмотрел. Как раз снизу, за ободок с другой стороны тележку поднял военный. Я закричал: «Отпустите! Нельзя!» — «Да ладно, — говорит. — Помогу». На весу тележка сжалась, смялась вовнутрь, пачки угрожающе зашевелились. Прибавил скорость, авось пронесет. Военный споткнулся и тележку выронил. «Вот идиот» — про себя отругал я его. Он быстро справился с замешательством, догнал и опять поднял. Уползла, из-под веревки, сорвалась и поскакала по ступенькам вниз пачка книг. Ну, эта упакована, в перевязи, ничего. Теперь, вижу, коробка ползет. Встал. «Отпустите», — говорю военному. Он отпустил, и когда ставил тележку, стукнул колесами, и она, распрямившись, наддала брюхом. Коробка упала, раскрылась и на несколько ступенек скатилась вниз — посыпались под ноги бегущим книги. Я отпустил тележку, пристроил на ступеньках лежа, а сам, расталкивая толпу, крича: «Осторожнее!», побежал собирать. Военный, чувствуя себя виноватым, помогал. Книг, конечно, не уберечь в такой давке. Кто попроворнее и видит, что под ногами книга, поднимет, передаст, но большинство либо нерасторопны, либо не хотят ничего видеть, наступают, мнут, шибают ногами. Но, что удивительно, не крадут. «Раззява, рохля» — это, слышу, мне. Военный, ползая вместе со мной среди цокающей обуви, защищает: «С каждым может случиться». Кое-как собрали, побросали в коробку, а тут новое дело. Вижу, наверху один пассажир от моей тележки никак отцепиться не может — влетел брючиной в колесо, видно, на стопорную шпонку сел. «Стой! — кричу. — Не двигайся! Сейчас освобожу!» Какой там, некогда всем. Стоит, рвет ногу, ругается. Выдрал-таки брючину, клок ткани на колесе оставил и, конечно, всю мне поклажу растряс; увидел, что натворил, и скорей драла. Полетели, покатились вниз, навстречу ко мне, пачки, коробки. Из коробок опять посыпалось. Завал. Полный завал. Однако делать нечего — на колени и собирать. «Вы извините, — говорит военный. — Я пойду. Понимаете, времени нет». — «Конечно, конечно», — говорю, а про себя: помощники хреновы. Голова шалая сделалась. Орут, бегут, бранятся. Сбегал наверх, вытянул тележку с остатками, оттащил в сторонку, где потише. Вернулся на лестницу собирать. Две женщины помогали. Часть россыпи вместе отнесли наверх, к тележке. Побежал вновь. Сверху глянул и залюбовался. Живописно. Открытки, карты, книги. Кто-то топнет, кто-то, подняв и раскрыв, смотрит, кто-то сочувственно собирает и складывает. Их тоже толкают. Ссоры, перепалки. И что-то так тоскливо вдруг сделалось. Захотелось плюнуть на все, сесть и завыть в голос. И пропади оно все пропадом… Нет, не сел. Не завыл. Пошел собирать. Огрызался, ругался, как чумовой. Книги в пыли, в грязи, со следами ботинок. Ну, гады, ведь вам же все вез, вам. Мотался челноком туда-сюда… Выдохся, но собрал, снес в кучу. Заново уложить, в порядок привести и сил нет. Сел на коробку верхом и ничего не хочу. Свял.