Так, воркуя, они и отошли от меня — словно сблизившись еще более, ну, совершенно, совершенно счастливые.
Предложения
1
Зашел сбоку, слева, в мое рабочее «нутро» — парень в кожаной куртке, богатых джинсах, в очках с матовыми стеклами. Приглушенно, чтобы не расслышали нас покупатели, говорит:
— Хочешь заработать? Дело чистое.
— Вы о чем?
— Никакой липы. Даю книги, ты их загоняешь. Разную макулатуру — у тебя же здесь все идет. Не бойся, мои даже лучше, чем у тебя, не залежатся. Сидишь с мурой. Разве с этим заработаешь?
— А как с выручкой?
— Делим. С рубля восемьдесят мне, остальные тебе. У тебя пять процентов? Шесть? А я предлагаю двадцать. Секешь?
— Книги ворованные? Из типографии?
— Тихо-тихо. Говорю, все чисто. Граждане мешками тащат в комиссионку, у них не берут или берут не все, а я скупаю оптом, по дешевке, — он хохотнул, — чтоб им назад не переть. Гуманно.
— У меня накладная. Могут проверить.
— И что? Пусть проверяют. У тебя книги воруют? Воруют. Должен ты как-то покрыть недостачу? Должен. Можешь ты продавать свои личные книги? Иногда, изредка? Никто не запретит. Что ты, все чисто, не подкопаешься.
Я молча просматривал про себя варианты. Честно говоря, соблазн согласиться был велик. Ведь так просто. Кажется, в самом деле никакого криминала… А крадут действительно много. Так бьют по карману…
— Думает сидит, — вдруг обидевшись, сказал он. — Что тут думать-то?.. Ну, и ходи голодный, другого найду. Вон вас сколько.
Метнулся уйти, но тотчас вернулся.
— Не болтай лишнего, понял? Кивнул — как не понять.
Он растворился, исчез, а я еще долго, въедливо корил себя потом за слабость. Ведь чуть было не принял предложения.
А потом?
Другая дорога — жить тихо, одиноко, лукавить и все-таки ждать и бояться разоблачения.
Удивительно как легко можно оставить принципы, казавшиеся такими прочными, усвоенными надолго и накрепко… Высшее наслаждение для человека — наслаждение чистой совестью… Видно, напрасно надеялся, что это осело во мне, прижилось, раз так закачался…
2
— Как насчет повеселее, а? С такой бумагой уснешь. Даю клевую, дефицит. Тебе свои шесть процентов. С моей стоять не придется, в момент проглотят. А плачу наличными — разницу чуешь? Без бухгалтерии, на месте?
— Что за книга?
— Ходовая, обещаю. Три названия — лафа. Привезу на пять косых. Сколько хочешь? Больше?
— Нисколько. Топай мимо.
— Семь процентов? Восемь?
— Вали, говорю.
Присмотрелся ко мне, оценил.
— Занято?
— Ага.
— Надолго?
— Ага.
— А фирма? Секрет?
Я нарочно напустил на лицо суровость. Склонился к нему, приблатненно пошептал:
— Не болтай лишнего, понял?
— Вижу, вижу, наши не пляшут. Меня здесь не было, паря. Я прошел стороной.
И быстренько ретировался.
3
— Слушай, достань, — кладет потихоньку список: мемуары маршалов, детективы. — Будешь доволен, не обижу.
— Сколько?
— Два номинала твои.
— Мало. Шесть.
— Сдурел, малый. Я сам шесть ни с кого не возьму.
— Шесть.
— Скинь. Войди в положение. Сбавь, что ты шкуру с меня дерешь?
— Шесть.
— Ну, ты и ворюга. Шакал. Кровосос.
Отошел раздерганным, злым, и все косился, пока шел к эскалатору, испепелял, изничтожал меня взглядом.
Предложений много, и поступают они часто. Для торговли, я понял, это вообще нормально. Окольная мысль здесь постоянно бодра и свежа.
Нет ничего проще сказать себе: не дай продать себя, парень, не дай себя купить. Сложнее под этим сладким, соблазнительным натиском действительно изнутри устоять.
Швейная машина
— Товарищ продавец, это ваша машина? — дежурная по станции, молодая, хорошенькая, но уж больно много служебной суровости на лице. — Ваша машина, спрашиваю?
— Какая машина?
— Вот стоит.
Я посмотрел. Действительно слева, чуть поодаль от стола стояла ножная швейная машина. Допотопная, еще довоенного образца — у нас когда-то с матушкой такая была.
— Конечно, нет. Смеетесь. Зачем мне машину сюда тащить?
— Тогда чья же?