— Говорите, Женя. Я вижу. У вас планы на сегодняшний вечер?
— А вы… что… забрали меня на весь вечер?
— Забрала, — она рассмеялась. — Как я могу вас забрать? Но, если откровенно, то мне бы хотелось, чтобы вы побыли со мной немного. — И, помолчав, тише, значительнее пояснила: — Мне одиноко, Женя. Очень одиноко. Пусто и не хочется жить.
— Не хочется жить?
Зоя, как-то торопливо изменившись, рассмеялась — смех получился притворным, ненастоящим:
— Скучно и грустно, и некому руку пожать.
Он посерьезнел. Внимательнее посмотрел на нее. И, подумав, пожалел. Поверил, что под неискренним смехом она прячет боль. И чувство это — жалость, сострадание к ней — неожиданно вышло сильным… Настолько сильным, что на какое-то время заместило и восхищение ее красотой, и касание, и близость, и растерянность, и досаду на себя, что выглядит в ее глазах не таким, какой есть.
Поколебавшись, он принял решение.
— Мне нужно позвонить.
Зоя понимающе кивнула и показала рукой вперед. Неподалеку, на углу, в укромной выемке между домами светлели рядком телефонные будки.
— Минутку, Зоя. Извините.
Скоромцев остановился, вежливо отнял руку и, отвернувшись, полез в карман, где лежала стипендия; двухкопеечных монет, он знал, не осталось — рассчитывал найти гривенник.
— Монетку? — сказала Зоя. — Не трудитесь, у меня есть. Вот, пожалуйста.
— Спасибо.
Он улыбнулся, принимая монетку, снова позволил взять себя под руку, и они не спеша направились к автоматам.
— Но если у вас что-то серьезное, — сказала Зоя, — то лучше не надо. Не стоит. Я как-нибудь сама справлюсь.
— Пустяки. Сейчас все уладим.
А сам думал: что я наделал, она не знает мамы, тут же начнет, что да как, да разве это возможно, на ночь глядя, уже поздно, нет, я возражаю, категорически возражаю, ты же знаешь, как я волнуюсь, когда ты опаздываешь, пожалей меня, я не хочу, нет, ты должен немедленно ехать домой, слышишь, немедленно.
— Извините, Зоя. Вы должны меня понять, — Скоромцев замялся — искал, как бы так спросить, чтобы не уронить себя, не разочаровать ее вовсе. — Все… неожиданно… Как надолго… вы понимаете? Что мне сказать домашним? Мы с вами… действительно на весь вечер?
— О, решайте сами, — скромно потупившись, зависимо, с понравившейся Скоромцеву принужденностью сказала она. — Вы мужчина. Я и так достаточно командовала вами.
— Ладно. Я все понял.
Они подошли к телефонным будкам.
— Только прошу вас, недолго, — сказала она, отпуская его. — Одна я здесь закоченею.
— Хорошо.
Он выдрал тяжелую, противно лязгнувшую дверь кабины. Вошел внутрь. Плотно закрылся.
— Ма, это я.
— Что случилось? Уже четверть девятого. Я беспокоюсь. Ты где?
— Не волнуйся, все в порядке, я жив и здоров. Тут такие дела…
— Какие еще дела? Ты должен быть дома к восьми, как обещал. Что случилось?
— Не волнуйся, ма. Выслушай.
— Слушаю.
— Мы собрались всей группой. Решили вместе… как бы тебе сказать… отметить такой день.
— Какой еще день?
— Ну, стипендию. Все так обрадовались, что получили.
— Пить? Гулять? Тебе нельзя, Женя, ты же знаешь. Ты дал согласие?
— Нельзя было отказаться, ма. Понимаешь, подъем, воодушевление. Все загорелись. Они бы мне не простили. А пить я не буду, обещаю тебе.
— Где ты? У кого? Боже мой. Там есть телефон?
— У Малышева. Это около метро «Сокол». И телефона у него нет.
— Ты меня убиваешь. А я?
— Ну, ма.
— Вы уже начали?
— Да.
— Взрослые есть среди вас?
— Да, забыл сказать, с нами физик, Валерий Николаевич. Все в порядке, ма.
— Я волнуюсь, Женя. В десять ты должен быть дома.
— Не успею, ма. Мы только сели. А отсюда к нам час езды.
— Хорошо, в одиннадцать. И вот что… Пожалуй, я сама подъеду к «Соколу» и встречу тебя.
— Не надо, ма. Ну, пожалуйста. Ты все испортишь.
— Я подъеду, не спорь, так будет лучше.
— Нет! Ты не поедешь!.. Ну, ма, опять я по твоей милости окажусь в дурацком положении, пойми. Вместо того чтобы веселиться, как все нормальные люди, я должен все время смотреть на часы, да? Беспокоиться за тебя, да? Быть посмешищем группы?.. Нет, сиди дома. Я приеду в одиннадцать. Если задержусь, позвоню.
— Женечка, милый, я беспокоюсь. Пойми меня.
— Все, ма. Меня ждут.
— Почему ты озлобленный?
— Прости, ма, я сорвался.
— Береги себя, слышишь? Я умру, если с тобой что-нибудь случится. Дня не проживу.