— Не заскучали?
— Что вы, нет. У вас так интересно.
— Вам нравится?
— Очень.
— Я рада.
Зоя вошла с подносом и теперь расставляла на столе чашки, чайник, тарелки.
— Не стоило беспокоиться, я не голоден.
— А я голодна.
— Извините… Опять я не то сказал.
— Ничего. Еще я ужасно хочу курить.
— Вы курите?
— Да. А вы?
— Нет. Мама говорит, что мне вредно.
— Мама? Вы все еще слушаетесь маму?
Скоромцев покраснел. Он уже настолько свободно чувствовал себя с Зоей, что потерял всякую бдительность.
— Нет, — сказал он, насупившись и еще больше досадуя на себя за то, что покраснел. — Я никого не слушаюсь. Я сам по себе. Можно мне закурить вашу сигарету?
— Ради бога. Вот, на полке. И спички там. Сами, пожалуйста, мне надо на кухню.
Оставшись один, Скоромцев встал и подошел к полке. «Что я делаю? Ведь мама права, когда говорит, что мне нельзя курить. Сам знаю, что вредно… Да, мама права. Я, слишком мягок, податлив, легко подвержен чужому влиянию. Меня несложно сбить с пути… А вот возьму и не буду курить… Поздно. Уже обещал. Нельзя поминутно менять решения… Однако что здесь читают?.. Достоевский, Томас Манн… Никогда бы не подумал. А это кто такой — Гердерлин? А Кьеркегор? Даже не слышал… Вот, ма, а ты все рекомендуешь современных, наших. А вот у Зои ни одного на полке нет…»
— Книги смотрите?
— Да… Почему-то советских авторов у вас нет.
— Есть, но мало.
— Не заслуживают?
— Я этого не говорила.
— А я считаю, что даже самые модные еще должны пройти проверку временем.
— Вы совершенно правильно считаете, Женя.
— Иронизируете?
— Боже упаси.
— Не хотите говорить о современной литературе?
— Идите-ка лучше к столу. Стынет.
На сковороде еще шипуче потрескивало масло; просторно, углом друг к другу лежали два куска мяса. Зоя поставила на стол початую бутылку водки, рюмки.
— Разливайте, Женя. Выпьем.
Скоромцев хотел было возразить, сказать, что пить ему нельзя, вредно, но следом подумал, что выйдет неловко, нехорошо. И, сев, молча стад разливать.
— Будем живы и здоровы, — сказала Зоя.
Чокнулись, выпили.
— Ешьте.
Скоромцев послушно взял нож и вилку. Попробовав, сказал:
— Вкусно.
— Ешьте, ешьте. На меня не смотрите. Голодный человек некрасив.
А он смотрел. Они молча ели. И Зоя время от времени поднимала глаза. Пересматриваясь, иногда улыбаясь друг другу, они словно продолжали говорить. Сама механика ужина — сидение напротив друг друга, звяканье ножей, вилок, двиги мясной мякоти о тарелку, все то, что обыкновенно несет с собой процесс принятия пищи, — сближало их сейчас скорее и надежнее любых слов.
— Еще по одной, Женя?
— Не опьянеем?
— Ну, что вы.
Выпив, Зоя попросила сигарету. Скоромцев встал, принес и предложил. Поколебавшись, взял и себе.
Глотнув дыма, закашлялся.
Отметил, что Зоя, обратив внимание, как он неумело курит, ничего не сказала. Рассердился на себя, сломал, придавил в пепельнице едва начатую сигарету. Не спросясь, по-хозяйски, плеснул себе в чашку чаю, глотком запил горечь.
— Хотите музыки, Женя?
— А есть? Очень хочу.
Не сходя со стула, Зоя нагнулась, запрокинула кверху край мешковины, укрывавшей кровать, и вытянула из-под нее уже готовый, заправленный пластинкой проигрыватель. Включила.