— Что вы испугались, глупенький? — бережно, по-матерински обнимая его, говорила Зоя. — Разве меня стоит бояться? Ну, ну, успокойтесь. Вон вас как колотит, — сняла его голову с груди и посмотрела в глаза. — Все же хорошо, Женя. Ведь правда?
Скоромцев готов был расплакаться. Хлюпая, шмыгал носом, тяжко вздыхал.
— Идите ко мне. Сюда, рядом. Хотите?
— Хххочу.
Скинув туфли, он встал и шагнул через нее на кровать.
Зоя, улыбнувшись, поймала его за штанину, показала:
— А это? Не хотите снять?
— Да? — застыл он в вопросе.
— Да, Женя, да. Вот стул. Не торопитесь. Спокойно разденьтесь, я подожду.
Он шагнул обратно. В носках прошел к столу. Снял пиджак и рванул через голову свитер. Вспомнив, во что одет, застеснялся нижней рубашки. Он всегда ругался с мамой, когда ее надевал, никто из ребят не носит таких, все ходят в майках, а с тех пор, как однажды в раздевалке перед началом физкультуры его публично засмеяли, он старался в дни, когда по расписанию физкультура, как-нибудь маму обмануть, под каким-нибудь предлогом рубашку эту оставить дома, а надеть, как все, майку. Зоя смотрит, увидит, скандал; сколько раз говорил, не холодно мне, я же молодой, — и все по твоей милости, ма, как же, холодно, заболеешь — позорище.
— Зоя?
— Да.
— Отвернитесь, пппожалуйста. Я… стес…няюсь.
— Я не смотрю.
— Нет, вы, пппожалуйста, отвернитесь.
— Ну, хорошо, хорошо.
Скоромцев отодвинулся в дальний угол, откуда его сложней было бы увидеть, и, дрожа, стал раздеваться — суетливо, неряшливо, бросая одежду скомканной мимо стула; нарочно энергичнее взмахивал руками, изгибался, наклонялся и ноги поднимал, чтобы прогнать дрожь. Он не помнил, когда б столь крупно дрожал. Все вздергивалось, билось, тряслось. «Или в туалет пойти, успокоиться? Зря я тогда мыться отказался. Теперь не вернешь — поздно».
— Зззоя?
— Да.
— А дверь ззакрывать?
— Не стоит. Никто ко мне не войдет.
— Страшно… Как-то. Мы с мамой… всегда ззз… закрываем, — он стоял, в трусах, обнимая себя за плечи, дрожа, ежась; вскидывал, прислоняя к икрам, грел поочередно ступни ног. — Я на всссякий случай… зззакрою?
— Не надо, — твердо сказала Зоя. — Идите сюда. Разделись?
— Ага. Давно уже.
— Тогда скорее. Что же вы стоите?
Скоромцев подтрусил к кровати, перешагнул через Зою. Она отпахнула одеяло, он лег рядом.
— Глупенький… Дрожит.
Она обняла его, прижала к себе. Стала ласкать, гладить, целовать тихими, частыми поцелуями.
Скоромцев чувствовал, какая Зоя теплая, добрая.
Странно, боязно, непривычно ему было и хотелось плакать. Он не управлял собой, тело не повиновалось. Бессильный, он лежал и про себя молился, звал давешнюю тугую стыдную силу, что так тогда ненужно переменила его.
В ответ, измываясь над ним, с прежней тупой размеренностью, не слабея, его терзала дикая, неостановимая дрожь.
— Скажите мне правду, Женя, — приподнявшись над ним, спросила Зоя, — вы в первый раз?
— Да, — плаксиво признался Скоромцев, зарывшись лицом в мякоть подушки.
— Что же вы молчали? А я-то дура… Лежите спокойно. Я вам помогу.
Ему почудилось, что это сказала мама, и он с облегчением, передоверил себя ей.
Сквозь утихающую дрожь слышал ее умные руки, ее дыхание, ее губы.
Она медленно возвращала его.
Все вскоре ушло, кроме нее, Зои, ее ровной уверенной нежности — как тогда, он припомнил, в детстве, когда болел, а мама ухаживала за ним.
Незнакомая, невиданная плавность открылась внутри, полетное насладительное беспокойство, которое нельзя было ни понять, ни осознать.
А потом что-то вспыхнуло и ожгло его. Он хрипло вскрикнул.
Изумленно-подавленным шепотом, не открывая глаз, едва разняв спекшиеся губы, спросил:
— Что… это было… Зоя?
Она сначала щекой, затем губами коснулась его мокрого лба.
И он, устало-расслабленный, успокоенный, упал в пуховый, беспамятный сон.
7
А утром ни за что не хотел просыпаться.
Впросонках, перекатываясь с боку на бок, истомно чмокал губами и слышал, все отчетливее и отчетливее различал сквозь сладкую муть дремы ненужные, мешающие голоса.