— …Успокойся. Я не собиралась с ним спать.
— Нет, это непостижимо! Она не собиралась! Кой черт не собиралась, когда приготовила ванну!
— Не кричи. Разбудим.
— И черт с ним. Пусть убирается.
— Не трогай его, слышишь? Я рассержусь.
— Зацепило?
— Не твое дело.
— Этот тупой, толстокожий юнец?
— Представь себе.
— Не поверю, нет. Чем? Как? Что ты в нем нашла?
— Чистоту.
— Что-оо?.. Ха!
— Можешь смеяться сколько угодно…
Один голос был уютный, домашний, второй чужой и дикий — голос этот будто грубо тряс Скоромцева, выдергивая, выталкивая за черту, от края сна, в явь.
— …Детей ей развращать захотелось.
— Не хами. Возьми себя в руки. Иначе выставлю вон.
— Извини, что оскорбил.
— Поди прочь.
— Чуть позже.
Скоромцев открыл глаза. Сон совсем отлетел. Увидев Зою и Борю, стоящих друг перед другом и говоривших непримиримо, дерзко и непонятно, он поспешно закрыл глаза и затих, испуганно вслушиваясь и соображая.
— …Деградируешь, мать.
— Возможно.
— Я не позволю.
— Поди прочь. Почему ты решил, что я твоя собственность?
— Пока нет, но будешь.
— Не хочу тебя видеть. Ты поглупел.
— Ожесточаюсь, это правда. Но — по твоей милости. Не видишь?
— Вижу.
— И тебе наплевать на меня?
— С высокой колокольни…
Испуг прошел. Всплыло все — вечер, Зоя, ночь.
Скоромцев лежал не слыша, слушал, о чем говорят Боря и Зоя, я неторопливо перебирал в памяти, пересматривал наново то, что случилось с ним. «Я был счастлив, ма, слышишь? Счастлив! Вот что это такое — счастье. Теперь я знаю». Чем подробнее и отчетливее он припоминал, чем глубже переживал минувший вечер, тем бесстрашнее, веселее, отчаяннее делался. Заслонялся, отгонял голоса. Настоящего он не хотел — хотел, чтобы было с ним сейчас только то, что было, было недавно, вчера. Верил и не верил, что все это было с ним, и, когда верил, ликовал. «Ой, ма, если бы только знала, что случилось с твоим сыном». Опять, он чувствовал, овладевала им шквальная радость — как давеча вечером, там, в телефонной будке, когда он плясал после разговора с мамой…
А Зоя и Боря продолжали говорить. Да пусть говорят. Пустое все. Мелким, никчемным, снижающим высокую минуту показалось ему вслушиваться в их обоюдную досаду, раздражение, препирательство, пытаться понять, что с ними, что они не поделили… Да бог с ними совсем. После всего того, что было с ним, какое это имеет значение?.. «Ма, родная моя, мамулечка, я так счастлив».
Скоромцев, дурашливо, полно улыбаясь, смело и прямо сел на кровати:
— Здравствуйте, друзья. Доброе утро вам.
Прерван ссорный спор, Зоя и Боря какое-то время с одинаковым внезапным вниманием рассматривали его.
— Почему вы молчите? Доброе утро вам. Всем доброе утро. Я не хочу, чтобы кто-то ссорился в такое утро.
Зоя тихо сказала:
— Доброе утро.
И, опустив глаза, прошла и встала за отворенную дверцу шкафа.
— Его благородие проснулись, — недобро, язвительно сказал Боря. — Прикажете кофе в постельку?
Он был чисто выбрит, свеж, в сером, ладно скроенном костюме — совсем не тот неряха, каким показался вчера.
— Не нужно, я кофе в постель не просил, — простодушно сказал Скоромцев; он сразу сгас. — Вы, пожалуйста, выйдите, я оденусь.
Боря, злобно скривившись, метнулся в угол, собрал одежду и комком швырнул ее Скоромцеву в лицо.
— Убирайся, поганец! Убирайся, пока цел!
— Прекрати! — перекрикнула его Зоя.
— Почему он сердится, Зоя? Что я ему сделал?
— Почему, да? Почему?.. Ублюдок…
Зоя быстро подошла к Боре, взяла его за плечи, мягко развернула и повела к двери.
Повинуясь, он уходил неохотно, часто оборачивался и гневно смотрел на Скоромцева, нисколько не остывая, напротив, будто усиливая взглядом угрозу.
Зоя закрыла за ним дверь, сухо сказала:
— Вставайте, Женя. Действительно пора.
— Что я ему сделал, не понимаю?
— Вставайте, вставайте. Не обращайте внимания.
В долгом, до полу, легком халате она казалась выше, изящнее. Не ходила, гордо плавала по комнате. Сейчас она нравилась Скоромцеву даже больше, чем вчера. Совсем, совсем другая — свежая, утренняя; спокойная, уверенная, деловая; никакого интереса к нему, никаких заискиваний, никакой слабости, и, как ни странно, это нисколько не огорчало его, напротив… «Вот она, оказывается, какая, — подумал Скоромцев. — Закрытая, далекая… Неужели ночь и вечер со мной провела она?»