Марья аккуратно, без плеска, вылила из ведер воду в деревянное корыто и побежала за водой вновь.
Зевая по дороге, пришли мужики: Никита, Фрол, Сашка. Поздоровались, сели на чурбачки, закурили. Никите не нравилась такая слякоть, он пожалел, что растаял снег, а Фрол ему: «Фуфло ты и есть фуфло». Павел опять взялся жикать оселком, молча улыбаясь себе в усы. Сашка, со стоном зевнув, сказал:
— Сон нынче видал. Поп на стадион приперся, сидит один на лавочке, будто дремлет. В рясе, с крестом на животе, ну, в общем, поп. Подзывает меня — гляди-ка, говорит. Спятил, думаю, — чего глядеть, одна трава. Он мимо меня давай матом крыть: изыди, мол, сатана, изыди. Слышу, впрямь гул какой-то. Танки въехали, рядком по трое, а за ними рыжие немки в трусах, бегуны вроде, с автоматами под грудями…
— Должно, перепил, — заметил Фрол.
— Ты слушай дальше.
— Мастер загибать. Небось поп их всех крестом уложил?
— Да дай ты человеку соврать, — заступился Никита. — Все потеха.
Павел хихикнул.
— На кой они у тебя в трусах-то? — сказал он. — Телешом да за танками, и чтоб серенады пели.
— Вам всё хи-хи, — обиженно произнес Сашка. — Я своей Анке рассказывал, так она от страха под кровать уползла.
— Может, чего искала? Тут подошел Алексей.
— Привет, субчики! — и с каждым поздоровался за руку.
— А ты чего спозаранок?
— Не спится. Пошалить охота.
— Сын у него, — сказал Павел. — Давеча привез.
— Нашалил огольца.
— Молоток, — сказал Фрол. — Вон Никита пять раз принимался и все мазал.
— Мазило. Бракодел.
— Все бы им ржать, — сказал Сашка. — А чем дочь плохо?
— Баста! — прервал всех Павел, осторожно пощупав пальцем горячее лезвие длинного, как меч, ножа. — Кричи, роднуля, капут.
Мужики разом кончили пустой треп и повернулись к Гимлеру. Под их взглядом боров с наслаждением взрыл пятаком мутную жижу в неглубокой канавке и повалился в грязь на бок, томно щуря оплывшие глазки. Сашка присел возле него на корточки, почесал.
— Сы-ы-ытенький… Хоро-о-оший. Ги-и-имлер.
Фрол и Никита зашли с другой стороны.
— Чего-то, ей-богу, жалко, — сказал Павел.
— Ничего себе, — сказал Никита. — Моего колол — не жалко.
— То твой, — Павел присел на одно колено. — Ладно, держи.
Все четверо упали на Гимлера сверху, выламывая ему ноги, зажав под мышками копыта. Боров хрюкнул и дернулся, порываясь встать.
— Давай! — гаркнул Фрол.
— Все… командиры, — хрипел Павел. — Держи знай.
С испугу боров сильно рванулся и завизжал. Фрол саданул локтем Никиту и сам чокнулся с Сашкой лбами. Павел медлил, держал наготове нож, опасаясь ударить мимо. Алексей наблюдал за ними, едва сдерживая хохот. Мужики чертыхались — боров валял и катал их по самой луже.
— Иди ты в повидло, Павло!
Нож вошел борову под левую переднюю лопатку. Гимлер мощно наддал крупом и оглушительно завизжал. Теперь брызнула кровь. Подбежавшая Марья запричитала в голос и вцепилась содрогавшемуся от беззвучного смеха Алексею в рукав. Фрол, не удержав ногу, скатился, охая и держась руками за живот. Павел ударил наудачу еще дважды, через спину бросил: «А ну, отпускай!» — и соскочил. Боров резко вспрыгнул на ноги, скинув Никиту и Сашку. Стоял твердо, но визжал тише. Тяжело дыша, мужики смотрели на него уже без злости. Гимлер нелепо выгнул спину, как кот, потягивавшийся по утрам. Его повело вперед, шея вытянулась, а ноги отказались ступить. Он качнулся и — рухнув, чмокнул брюхом по луже, вызвав брызги. Передернул чумазой кожей, боднул головой белый свет. Слабо хрюкнул. Присвистнул и захрипел. Все.
— Пока, кормилец, — сказал Алексей. — Там встретимся.
Он снял руку Марьи, — сама она застыла с выражением страдания и ужаса на лице, — повернулся и пошел прочь.
Насвистывая, прошел длинный ряд сараев, свернул на берег пруда.
На пруду, как обычно в начале весны, лежал шершавый сероватый лед. Там, где зимой были тропинки для пешеходов, сейчас смерзся и налип гребешком ноздреватый старый снег, разлиновав поверхность, как тетрадь по письму для второго класса. По краям, вдоль берегов, обомкнув на плаву льдину, проступила вода.
Неподалеку от Алексея трое мальчишек озорничали, засоряя лед всем, что попадет под руку. Они копошились у самой воды, и Алексей пошел составить им компанию, предложив сыграть, кто дальше бросит. Проигрывать мальчишкам скоро надоело и они ушли, обозвав Алексея «жилой».
Тогда он, закурив, стал с удовольствием следить за девушкой, рискнувшей перейти но льду на противоположный берег. Она часто останавливалась, осторожно щупала ножкой в ботинке место, куда надеялась ступить, робела, оглядывалась, отступала назад, но в конце концов все-таки решалась и делала смелый шаг. Продвигалась она вперед медленно, что радовало Алексея — он не хотел смотреть на пустой пруд. Иногда сходила с гребешка, пытаясь обогнуть, как ей казалось, опасное место, но всякий раз возвращалась обратно. Уже почти перейдя на другую сторону, у самого берега, она вдруг, пробежав два шага, прыгнула и провалилась под лед по самую грудь. Сумочка вырвалась у нее из рук, полетала по воздуху, потом, скользнув по льду, канула в воду. Девушке долго не удавалось выбраться. Лед крошился у нее под руками, коленками, но вот она легла и осторожно проползла несколько метров и, наконец, встала. С нее текло ручьями. Стоя, как цапля, на одной ноге, она по очереди вылила из ботиков воду. Наскоро, оглядываясь, отжала на себе полы пальто.