Это тогда, сынок, поверье такое было, в старину. Если, к примеру, выльешь болезную кровь какой-нибудь греховоднице на три венца, напасть с тебя и схлынет, хворь отойдет, поправишься.
Известно, темные были, глупые.
Как я малюткой домом командовала
Какое мое детство, сынок, — одни хлопоты. Десяти лет уж всему дому голова. Бывало, подружки бегают, скачут, по грибы зовут, в лес, на речку, а я только им вслед позавидую — некогда.
Так что с заботами да несчастьями и не заметила я детства своего.
Вот ведь как бывает: то-о-олько матушку схоронили, и земелька не остыла, как слегла на мои руки бабушка, Мавра Федоровна ее звали, твоя, значит, прабабушка, — и в старости краси-и-ивая, как цыганка.
А как случилось, сынок. Мы, помню, тогда что-то сильно опоздали картошку копать, дело уж к зиме шло, осень морозная. Ну, Мавра-то Федоровна, чтоб, значит, поскорее нам, малым, вынуть ее, и вызвалась помогать. А стара, никудышная, спина еле гнется, тяжело ей ходить согнувшись — тогда удумала на коленках картошку собирать — ну и, известно, доползалась. Земля-то стылая, а сама она потная, ее враз и охватило. А вскорости случился этот… ревматизм. Пальцы на руках скрючило, да так, что ни ложку взять, ни фигушки сложить, а ноги и вовсе пятками к спине завернуло.
Во где страсть-то.
Не бросать же старую. Так-то она в своем доме жила, с нами отдельно, но тут я ее такую к себе перевезла. Дом ее мы сейчас продали, и часть денег батюшка мне на харчи отдал. И хоть малую часть отдал, большую-то он себе на пропив оставил, так много сразу я за всю жизнь в руках уже не держала.
Бедная наша бабушка — так до самой смерти с постели и не сходила.
А батюшка наш в охо-о-отку стал винцо поливать. И хоть денежки пропивал бабушкины, кровные, все одно больше всего как раз над бедной бабушкой и измывался. Прямо до слез ее изводил. Бывало, ввалится выпивши, и к ней, к кроватке ее подступит. А Мавра Федоровна у нас почтенная была, на пьяных сроду глядеть не могла — так вот она от стыда вроде и сердится, хочет вроде ладошками глаза прикрыть. А пальцы-то кривые, и батюшке с пьяных глаз пуще кажется, будто она его нарочно дразнит. И начнет тогда, и начнет.
Ох, жизнюшка, хлебнула я с ними, вовек не забуду.
Хозяйство, сынок, — это что, с Маврой Федоровной беда совсем, очень я уставала.
Она ж ни встать, ни сесть сама не может, кормила ее с ложечки ровно малу деточку. А как по-маленькому запросится, вовсе умаешься. Большая, тяжелая, не под силу мне. Я тогда на кровать к ней совсем влезу, полотенчиком ее опояшу — спущу потихоньку, потом втаскиваю. А у самой голова кругом идет — ну как уроню?
Так что не до подружек мне было.
А тут вскорости, видно, бог надо мной смилостивился — маленько, вишь, и мне полегчало.
Василий, брат, из дома убег, и куда, не сказался, — неслухом вырос. Ленку, сестру, за мной, значит, старшую, одна богатая госпожа к себе в ученье взяла, а батюшка наш бродяжить кинулся. Бывало, в месяц раз заявится трезвый, сейчас глаза зальет, на Мавре бедной душу сорвет, и опять словно его и не было.
Признаться тебе, уж я, грешная, и рада была без памяти, что в доме на целых три рта убавилось. И что без мужиков остались, тоже рада — какая с них помощь, одни заботы излишние. Право, рада, сынок. Ей-богу, невмоготу — зачахла бы я, бела лебедушка.
Первая моя любовь
Мало-помалу батюшка наш совсем разум свой пропил. Как нагрянет, так, знай, чего-нибудь из дому стащит — право, ровно мы ему чужие. Сейчас мешок набьет, на базар снесет и за гроши все там и оставит. А скажешь против — бунтует, ударить норовит.
Стала у нас изба совсем голая. Вроде и взять с нас более нечего, а ему винца все одно хочется — батюшка тогда продал рожь нашу на корню и землицу нашу — последний кусок хлеба отнял.
Хочешь, ложись и помирай, хочешь, караул кричи.
Но тут народ в деревне дознался — слава богу, помогли.
Собрали они перво-наперво сходку и батюшку от нас отлучили (без него, сам-то он опять в бегах находился). Лишили его на нас прав, а нам назначили дяденьку опекуном. Почте-е-енный такой дядечка, забыла только, как звали, — спасибо, не дал помереть.
Да и я уж поднялась, в силу пошла, небось пятнадцать-то стукнуло. Живая, помню, верткая, за десятерых любую работу могла да еще и на танцульки время находила. Веселая я была, петь, плясать, поозорничать маленько — шибко любила. Женихов, помню, — в каждой деревне, а в какой даже и два.