— Эй! — кричал. Алексей. — Иди, я тебя выжму!
На этот раз девушка благополучно достигла берега и вскоре скрылась из виду. Алексей попусту просидел еще полчаса, затем не выдержал: «Хоть бы тварь какая выползла, ну никого» — и пошел отсюда куда глаза глядят — наудачу, бродить, побездельничать этот день…
— Рыба!
— Покажь!
— Семнадцать.
— Наказал!
— Фу-ты.
Греясь на солнышке в палисаднике под окнами дома, Фрол с Павлом после полудня резались в козла один на один.
— Чего-то надоело.
— Козел, вот и надоело.
— И Никита не идет. Айда куда-нибудь?
— Сиди. Ставь давай.
— Смыться, что ли?
— Поди к жене. Небось обрадуется.
— Избави бог. Она говорит: «Ты куда? А косяк Пушкин чинить будет?» Я говорю: «Пойду отдохну маленько». А она: «Ты уже два года только тем и занимаешься». — «Ну и чего? — говорю. — Воевал-то я четыре. А четыре, — говорю, — это два да два. Сочти, глупая, еще два осталось».
— Отбрил. И моя Марья ноет. А я чего? Гимлера убил — большое дело. Отдохнуть тоже надо.
— Им все мало.
— Не поверишь, я сейчас как пацан. Это ты поставил?
— Где?
— А вот. Мухлюешь, брат, твоя четыре-пусто. Я тройку, а ты к ней четверку присобачил.
— Рази?
— А то кто же? Змей Горыныч? На вот, собирай, — и смахнул фишки.
Фрол полез под стол, а Павел взял кружку с водой и тонкой струйкой полил из нее Фролу на ворот.
— Уа-айй! — Фрол пулей вылетел из-под стола.
— Лафа, правда? Давай еще?
— А там осталось?
— Навалом.
— Я сам. Дай.
Фрол отпил глоток и вдруг с размаху плеснул остатки в Павла.
— Аг…а… — Павел открытым ртом хватал воздух. — Ну, погоди, — и побежал в дом.
— Москва — Воронеж! — хохотал Фрол.
Павел вышел с ведром, наполненным водой примерно на три четверти.
— Промажешь, снайпер!
— Посмотрим.
— Буссоль тащи!
— Прижму, куда ты денешься.
— Слаб в коленках, — Фрол перебежал дорогу и встал возле колонки. — Посторонись, мамаша, — бросил он старушке, полоскавшей рядом белье, — а то искупаем.
— Ай, ребяты, — засуетилась старушка, отступая от греха к заборчику. — Шалить удумали.
— Ну? Пехота! — Фрол держал наготове ладонь под соском.
— Успеем, — Павел мелкими шажками осторожно подкрадывался ближе, выжидая удобный момент.
— Ааа! — Фрол нажал на ручку, и из-под ладони ударила широкая, тонкая полоска воды с радугой. — Сунулся? Смелее, смелее, пехота!
Павел зашел слева, вдоль забора, со стороны старушки.
— Не прыгай, мамаша, стой смирно. В тебя не посмеет.
— Убьют, — крестилась старушка. — Счас убьют.
Павел вдруг крикнул:
— Смотри! У тебя радуга!
— Игде? — рука у Фрола скользнула, и часть струи ударила в него самого. — Чтоб тебя!
Павел хлестнул из ведра. Фрол не успел увернуться и теперь стоял мокрый с головы до ног, отфыркивая с губ брызги. Павел довольно рассмеялся: «Спасибо, мамаша», — бросился наутек, но второпях наступил возле корыта на мыло, поскользнулся — бряк — и самому смешно. Тут уж не растерялся Фрол, подскочил к корыту и опрокинул его аккурат на Павла.
— Ребята, ребята, — забеспокоилась старушка. — Рази этим балуют?
— Все, мамаша! — сказал Фрол. — У нас боевая ничья.
Оба были хороши.
Они разделись до трусов и устроили себе удалую холодную баню.
— Сынки? А, сынки? Грипп ходит. Ужотко одного схоронили.
— У, мамаша, — говорил Фрол, подставляя спину под холодную сильную струю, бьющую из соска колонки. — Нас пуля не взяла, а ты грипп.
Они выжали брюки, рубашки, налили старушке корыто, и Павел, поймав на зуб мокрый ус, с неожиданной серьезностью сказал: