— Марья меня убьет.
— И меня моя вздернет. На суку.
— Надо бежать.
— Надо. По маленькой?
— Обязательно. Напоследок.
— Айда к Сашке, — весело сказал Фрол, — что-нибудь одеть даст.
— Постой. Посчитаю, сколько у меня.
— Ууу. Тут на бутерброд с сыром.
— Прощай, мамаша! Не обессудь!
Они повесили себе на плечи мокрую одежду и пошли. Фрол загорланил: «Очи черные, очи страстные…»
— Безбожники, — покачала головой старушка, глядя им вслед. — Хоть штаны бы надели.
ПОДРУГИ
«Седьмого утро. С ангелом тебя, Фенюшка.
Здорова я, жива, где ж ты запропастилась? С самих святок о тебе не слыхала. Ну приезжай хоть в четверик, поговорить столько всего есть. Я выходная, через день хожу, убираюсь на этаже в школе. Тут рядышком. И грязи вот натаскают, а платят, гляди, довольно, сто рублей дадут за март с апрелем, и люди ну золотые, учителя. Под пасху проведать Борисово наше ездила. Оградку покрасила, никудышная, милая, стала, подновить бы, да сил нет, поплакала, яичко скрошила. Теперь и Катерина и Люська здесь, свезли недавно, свежие, запрошлый год не встречала. А Сонька как была щеголиха и сейчас лежит под камнем вострым с карточкой. Везло как во весь день, не поверишь, Фенюшка. Еще засветло уж назад управилась. У Можая народ с электрички валом валит, а я в такси забралась, есть барыня. Бог с ними, отдала 60 копеек, четверых развез до самых крыльцов, подумала, чего деньги жалеть, с собой не положишь, задавили бы автобусом. От Борисова в Верею пеше скоро дошла, напрямки, клади уж поставили. Там у Тоньки чайку попила, посидела, золовка ее упросила мужа свово в кабинку меня сунуть, опять не шла, машиной аккурат до Можая. А там и трех минуток не ожидала поезд обратный. Ну часал, ну часал, почти что без остановок, господь помог, не оставил. Приезжай, Фенюшка, в четверик, должок захвати, ведь под богом хожу — жива, жива и нету».
«Пламенный привет тебе, Поля, и здоровья желает подружка Феня.
Счастлива я, Павловна, по ночам теперь сплю, а то никак. На старости лет, слава богу, и у меня покой, на работу хорошую постоянно записалась. Вот слушай, расскажу. Выхожу это вечерком из мово метро «Сокол», слышу, кто-то кличет. Стою. Гражданин какой-то, одет культурно, жжет меня глазищами, чумной вроде. Не испугалась, чего мне, душа еле в теле, не до знакомств, к сторонке норовлю. Какой он. Руки расставил, на всю площадь зашумел: Феодосия Ивановна, Федор Иваныч! Признала я его тут. Федор Иванычем-то мало кто меня нынче знает, бог тех прибрал. Помнишь, Васька Куркин, в 19 годе слесарем в гараже работал, на нашу женскую бригаду глаза пялил, черт. Огонь был, с его ребятами это я дружила, покуривала, пели, пили, бедовые, весело, он тогда все к тебе ближе. Он это в партию-то нас тогда вписать упросил, вспомнила? Василий Петрович он теперь, начальник по делу кадров, во оно как обернулось. Поговорили, до подъезда проводил, сказал: заходи как-нибудь к нему, а то скоро на пенсию уйду, поболтать надо многое. И приперлась, мне не занимать. Как взошла, а у него народ ходит в кабинете и ходит. Обратно хотела, не мешать, а он вишь какой, сиди, говорит мне, быстрей их спроваживать и дверку на ключик хоп. Всех припомнили, как тогда работали с энтазиазмом, как еще что, весело поговорили, смеялись, душа трескалась. Ух ты, как узнал про меня, что везде по два месяца мотаюсь да вязаньем достаток держу, порешил в штаты к себе вписать без разговоров, пока отдыхать не ушел. Ой, Павловна, дел у него, страшно! Ладно, думаю, после Октябрьской, решилась. Какой он. Уже бумагу пишет, пропустить чтобы и меня внутрь. Прошла, повели коридорами, просторно-то просторно, а убирать не заленишься. У их парторг Костик «Дохлый», плешивый стал, мастером тогда ходил, сгреб меня в охапку, покурила с ним, ничего мужичок, ладненький. Сказал опосля, мы с Василь Петровичем поручение за тебя даем, выходи, мол, прямо с 1, а они пускай там проверяют. Я и подалась, Поля, с добром они ко мне, с добром. Положили 63 рубля, и легко, еще подрабатываю. Полвосьмого протру и вяжу до 11, мокрой тряпочкой в обед, и опять отдыхай. Никто не скажет, чего бабка куришь сидишь, работа такая уже. Полпятого мою, конечно, с содой мужскую и женскую. Не устаю, Полюшка, благодать, от кого, смотри, от Васьки, сукиного, сына, блату дождалась. Галку свою никак замуж не выгоню, привередливая. Хохотунья, спасу нет. Давеча из Лумумбы негра привела, боюсь я их до смерти. Как издевалась над бедным, как обсмеяла, она по-ихнему кумекает у меня, а он ни бе ни ме ни кукареку по-нашему-то. Вот и разберись поди. Поклон тебе передать велит.