— И сплотил?
— Как видите.
— Интересно, каким же образом? Он же, вы сказали, из квартиры ни шагу?
— Да все так же, по переписке.
— Понятно. Интересный парень, крепкий, видно. А на что жалуется, если не секрет?
— На все. На ребят, которые под окнами бегают. На автомобилистов, на уборочные машины, ну, в общем, на все.
— Меня, как вы понимаете, больше интересуют собаки и их хозяева.
— А. Ну, узнаете. Не там лапу задирает, по газонам бегают и все такое.
— Стало быть, ничего нового.
— Конечно… Извините, что помешала. До свидания.
Когда она ушла, Ника спросила:
— Что хотят?
— Влуп дать.
— Непременно в выходной?
— В выходной чувствительнее.
— Я бы на твоем месте не пошла.
— Посмотрим, — безвольно ответил я.
— Надеюсь, ты не слишком расстроен?
— А что?
— Оценить способен? Жаль, если я напрасно старалась.
— Завтрак? Ну, нет! Грубой животной радости им у нас не отнять.
— Тогда зови лежебоку.
— Слушаюсь.
Ника ушла накрывать на стол, а я кликнул полового нашего, Прохиндея.
Он, догадываясь, что его ждут неприятные поручения, неохотно подтрусил и сел передо мной, засматривая в лицо.
— Вот, стало быть, мой милый, — сказал я ему ворчливо. — Ты виновник новых забот; может быть, нагоняя, а может быть, и штрафа. Так что давай отрабатывай. Сходи и сделай три дела. Во-первых, выключи к чертям телевизор. Во-вторых, отними у троечника яблоко или хотя бы намекни, чтобы не так похабно чавкал. И гони его к столу. Праздновать будем. Понял?
— Понял, — сказал Прошка и помчался в комнату сына.
Спустя минуту оттуда донесся ворчливый лай, возня, шум. Они заскандалили. Я заглянул с порога в комнату Артема, с удовольствием понаблюдал за их ссорой.
Взобравшись к лентяю на кровать, Прошка нарочно громко лаял сыну на ухо и стягивал с него одеяло.
— Ты как дед, — возмущался пес. — Сколько можно дрыхнуть?
— Не твое дело, — отбивался Артем. — Тебя не звали. Отвали.
— И перестань чавкать. Лучше мне яблоко отдай.
— Перебьешься.
— Тогда вставай — ну! Завтракать зовут.
— Да отвали ты — привязался.
— Не встанешь сам, одеяло утащу. Голым будешь.
— Я те утащу, схлопочешь. Уйди, мне досмотреть надо.
— Чего? Муру эту?
— Сам ты мура. Не дорос еще.
— Родители правильно говорят, нельзя столько телевизор смотреть, балбесом станешь.
— Ну, повело. И этот туда же.
— А ты вставай.
— Досмотрю, тогда встану.
— Тебя же все ждут. Нехорошо быть таким эгоистом.
— Ма! — заорал Артем. — Ма! Заберите свою собаку, она мне жить не дает!
Прошка спрыгнул с кровати и лапой дернул антенный кабель. Певец на экране пискнул, прервавшись на полуслове, и все стихло.
— Ну, вот, — захныкал Артем. — Научили дурака, а он и рад стараться.
Прошка огрызнулся:
— Сам ты троечник и обормот.
— Ну, нахалюга. Держись, — Артем скатился поймать Прошку, но тот улизнул и помчался мимо меня в гостиную. — Ну, гаденыш, — Артем за ним.
Я быстренько скатал постель и убрал в шкаф.
Ника, услышав, как, пыхтя и опрокидывая стулья, они гоняют по гостиной, вошла и захлопала в ладоши:
— Все, детки, все, кончайте бузить, угомонитесь. Завтракать. Стынет.
— А что ты сделала, мам? — встрепенулся Артем. — Что-нибудь вкусненькое?
— Увидишь.
— Сластена, — дразнился Прошка. — Сметанник!
— Прохор! — прикрикнула на него Ника. — Нехорошо так. Грубо. — И Артему: — А ты голый, не умывался еще, как не стыдно.
— Он такой, — буркнул Прошка.
Я обнял Нику и повлек на кухню.
— Пойдем одни, пусть себе как хотят.
— И я! И я! — вскочил Артем. — Я тоже хочу!
Прошка проворчал:
— Теперь он уже хочет.
— Да если бы не ты, — сказал ему, обернувшись на бегу, Артем, — я бы уже давно за столом сидел.
— Еще и ябеда, — выговаривал вслед ему Прошка. — Врун. Я же тебя из постели выдернул. Если бы не я, ты бы до сих пор телевизор смотрел. И я же виноват у тебя… Ябеда и врун…
2
За вкусным обильным завтраком мы мило поболтали. Обсудили новые и старые проблемы, поговорили о жизненных невзгодах. Под наш журчащий треп Прохор смачно грыз свою кость.