В мелком леске, в тени длинного двенадцатиэтажного белого корабля, у толстой раскидистой осины народ как-то странно стоял. Вразброс, некучно и — тихо. Женщины, мужчины, дети.
Мы подошли.
Да, что-то случилось. На неширокой, слабо протоптанной тропинке, ведущей от дома через лесок и пустырь к универсаму нашему, чуть, от стоящих поодаль, лежал навзничь старый человек в плаще. Рукой на груди он придерживал авоську с продуктами, другая рука была свободно откинута в сторону. Заднюю кромку шляпы он, видно, когда упал, прижал головой, так что она, встав торчмя, сбилась к затылку, открыв долгий желтый лоб и слабые жидкие пепельно-седоватые волосы с одним шаловливым петушком справа, повыше, виска. Глаза закрыты, и цвет кожи нехороший, неживой какой-то.
Скрывая оторопь, хотел было поинтересоваться, что с ним, но меня опередили:
— Случайно, не знаете, кто это? — спросила женщина, стоявшая ближе других.
Я, подойдя, посмотрел внимательнее.
— Нет, не знаю. А что с ним?
— Умер.
— Как умер?
— Очень просто. Как сейчас умирают? Шел вот и умер.
Я растерялся.
— Час назад, — продолжала женщина рассказывать, как видно, не мне первому. — Мы звонили, «скорую» вызвали. А никто не знает, кто он, откуда. Вы посмотрите получше, может, припомните. Знать бы, здешний или нет.
Я смотрел, не слыша, не слушая ее. Человек умер. Впалые щеки, остро глядящий кверху нос, тяжело обнявшие глазные яблоки веки, огромный, слегка скошенный лоб и шаловливая худенькая прядка у виска. Неприятная желть. Плащ, шляпа, аккуратно выглаженные, немного испачканные и чуть задравшиеся на щиколотках брюки, пестрые простые носочки, не новые, стоптанные, вычищенные до блеска коричневые ботинки. Празднично одет. Не слышал близкой смерти, в магазин шел.
Мне всего тридцать пять, смерть моя еще далеко. А впрочем, кто знает? Не помню, не думаю о ней. Нет. Помню, думаю, но — гоню, не хочу думать.
Слово будто вытесано из тайны и жути — смерть. Робеешь, сникаешь. Накатывает, хочешь того или нет, скорбное торжество и какой-то сдавленный трепет.
Косит что-то нынче мужиков, рано косит. Как мор напал, одного за другим. Часто не дотянувших до зрелости. Этот все таки пожил.
— Узнаете или нет?
— Нет.
— Так бы сразу и сказал, — заворчала женщина; похоже, лидер, активистка случая. — А то стоит, глазеет попусту.
И все-таки какая спокойная, прекрасная смерть, думал я. Шел человек с авоськой, лег под деревом и умер. Земля молодая, листья шумят, небо глубокое. Воскресный день, праздник. И посреди такого светлого дня лег и умер. Без мучений, без криков и стонов. Лежит себе с авоськой на груди. И — безымянный. Просто один из нас, человек.
— Безобразие! — слышу. — Куда вы смотрите?
— А что? — я очнулся.
— Вон что ваша собака делает.
Прошка, настороженно вытянув спину, с опаской щупал носом воздух. Я сказал:
— Нельзя! Фу! Уйди сейчас же!
Прохор не внял — теперь он, нюхая жадно, подкрадывался к авоське.
— Слышишь, что я сказал? — я сдерживал себя: кричать, сердиться по-настоящему не разрешала обстановка. — Уйди! В лоб дам!
Это самое для него устрашающее, действенное: в лоб дам. Прохор отвлекся, удивленно на меня посмотрел. Сказал:
— Я сейчас. Не сердись.
Подергал лапой, расшевелил пакеты в авоське и, изловчившись, выбил, выкатил сквозь просторную ячею толстую розовую сардельку. Отбежал, держа ее в пасти за один конец, как сигару, и игриво прилег, плюхнулся на пузо — давай, мол, побегай за мной, догони, отними.
Я закрыл руками лицо и быстро пошел прочь. Вдогон мне летели ругань, угрозы, должно быть обидные, колкие замечания — я плохо слышал. Мне хотелось теперь только одного — сгинуть, исчезнуть, чтобы меня не видели, убежать от позора и срама.
Понимая, что я раздосадован и убит, Прохиндей с деланным невинным видом топал следом. Сардельку он, конечно, бросил.
Когда мы отошли на достаточное расстояние, я присел на камень, укрытый со всех сторон молодым рослым репейником. Со мной творилось непонятное. Пес смял, сломал всю высокую торжественность момента…
И наказывать хулигана конечно же было бессмысленно. При чем здесь он? Я ротозейничал, я, хозяин. Пес впервые встретил умершего — разве не простительно его легкомысленное любопытство?
3
Следующие несколько часов только и разговоров, что о покойнике. На Нику история подействовала угнетающе. Сынуля выслушал из вежливости. Всем, кто звонил по телефону, я рассказывал о случившемся (о бандитской выходке пса я поведал только Нике).