Отраву сыпать — не путь. И кипяточком шпарить — тоже…
Так я лениво думал, когда шел с Прохором в контору нашего кооператива. Говорить всего этого вслух я не собирался. Человек я безвольный и робкий. Горячиться могу только наедине с самим собой, могу сам себе морду набить. На людях я — пас.
…В тесном, но чистеньком помещении, куда мы вошли, против ожидания сидела в одиночестве та самая женщина, что утром к нам заходила.
— Ой, — засмущалась она. — Вы все-таки…
— А как же?.. Однако не вижу товарищей судей.
— Отменяется. Не будет ничего.
— Жаль. Вся подготовка насмарку. Прохор речь собирался держать. Полемизировать.
— Понимаете, — виновато объясняла она. — Пупалов куда-то пропал. Мы ходили к нему на квартиру, звонили, нет его. Он никогда не приходит свои жалобы обсуждать, но сегодня мы решили его вытащить. И двух женщин, которые за ним всегда теперь жалобу подписывают, тоже дома не оказалось. Остальные идти отказались. Я всех собачников, кого успела, предупредила. А вас не успела, извините.
— Не страшно. Мы, например, с Прохором нисколько не огорчились. Правда, хулиган?
— Правда, — буркнул Прошка.
— Всегда так. — обиженно сказала представитель правления. — Надоело. Пишут, требуют, а потом никого не найдешь.
— Вы говорите, Пупалов пропал? — меня вдруг ущипнуло предчувствие. — Заводила?
— Он самый.
— Погодите, погодите, — я боялся предположить, духу не хватало. — А может… Вы знаете, что сегодня на пустыре человек умер?
— Слышала. А что?
— Может быть…
— Да что вы, бог с вами, — замахала она на меня руками. — Как вам в голову такое пришло?
— Я был там, видел его. С авоськой. Никто не мог его опознать. Пупалов, Пупалов… Он же не выходил из квартиры… Как, вы сказали, его зовут?
— Карп Семенович.
— Очень возможно. Пупалов Карп Семенович… Вы знаете, если верить в соответствие имени и облика… Я почему-то думаю, что это он… Вы знаете, я почти уверен.
— Перестаньте. Что вы такое говорите?
— Звонили? Узнавали?
— Какой смысл? Все равно покойник, я слышала, без документов.
— Напрасно. Пупалов один жил?
— Один. В двухкомнатной квартире.
— Ого.
— Ему сейчас под восемьдесят.
— Вот видите, и тому тоже… Надо, по-моему, вскрыть квартиру.
— Дверь ломать?
— Наверное. А вдруг?..
— И пусть. Не мое дело. Без нас разберутся.
— Нехорошо говорите, бюрократически. Как это без нас? Человек умер. Наш с вами сосед. Наш с вами долг хотя бы родственникам сообщить, пусть похоронят по-человечески.
— Да почему вы решили, что это он? — женщине явно не хотелось ничего такого делать; как видно, перед моим приходом она настроилась идти домой, и тут как раз я влез некстати со своей догадкой. — Почему?
— Потому что видел его. В плаще и шляпе, с авоськой. И теперь знаю, как его зовут.
— И всё?
— Немало, знаете. Пойдемте. Минутное дело. И будем спокойны. Вскроем квартиру. Организованно, с вами, представителем власти. Найдем документы, сверим, сличим фото.
— А если ошибка?
— Невелика беда. Спишете расходы на меня.
— На вас спишешь. Такой скандал будет.
— Не будет. Зовите, зовите слесаря. Он в какой квартире обитает?
— В семьдесят третьей.
— Пойдемте вместе в семьдесят третью. Скорее. Надо же, в конце концов, помогать человеку.
4
Слесарь, заторможенный, видимо основательно проспиртованный человек, сначала сонно отказался. Без милиции, сказал, да ты очумел, что я, псих совсем, без нее чужую площадь вскрывать. Пришлось пообещать ему то, что он больше всего в жизни любил и хотел.
Перешли в соседний подъезд, поднялись на третий этаж.
Прошка решил, видимо, что мы идем в гости — первым весело вбегал и выбегал из лифта.
Попробовали отмычкой. Не вышло — слесарь наш был только слесарем. Я понял, что он очень спешит взять с меня на обещанную опохмелку, когда он, достав из-под ремня топор, ударил по косяку.
Конечно, совсем испортил обивку.
Пацифист Прохор гавкал, возражал, и утихомирить его было сложно. Не любит, подлец, когда ломают, бьют, стреляют или хамят.
Замок вдруг щелкнул и дверь бесшумно (совершенно чудесным образом) отворили изнутри.
Сказать, что мы оторопели, было бы мало. На пороге гордо и прямо возвышалась пожилая, крупная, в густых седых кудрях, женщина. Лицо ее, на котором выделялись тяжелые низкие скулы, было устало-мрачным, в глазах — надменная суровость.