— Обморок.
— Слава богу. Наша помощь вам не нужна?
— Спасибо, — отрезала Гренадер. — Справимся без посторонних.
Прошка, встав передо мной на задние лапы, нетерпеливо заскреб передними по штанам, по куртке. Заторопил:
— Не умер, видишь? Айда.
— Минутку, — я придержал его за лапы. — Скажите, — поинтересовался у Клавдии Ефимовны, — а дверь? Кто будет чинить, мы или вы?
— Найдется кому. Без вас.
— Понятно. В таком случае, до свиданья. Извините за беспокойство. А товарища Пупалова поблагодарите за совет — хорошо? От нашего имени.
— Непременно.
На прощанье Прошка созорничал — подполз к столу Гренадер и с наигранной свирепостью уставился на нее; она испуганно вскинула руки, а он, хмыкнув, спокойно отвернулся и довольный засеменил к выходу.
Мы притворили за собой разбитую дверь. Бегом, наперегонки, спустились по лестнице и выскочили на улицу.
День кончался, начинался вечер.
Прошка, вырвавшись на волю, обалдело, счастливо заюлил, запрыгал.
— Давно бы так, — бросил мне в упрек. — Столько времени зря потеряли.
— Да, — задумчиво уронил я, снова представив себя там, в конторе Пупалова.
— Гулять пойдем?
— Пойдем, — вяло согласился я.
— Брось, не думай, — сказал Прошка, подцепив с земли палку для игры. — Ну их.
— Ох, Прохор, — вздохнул я. — Не знаю.
— Все равно они мертвяки.
— Думаешь?
— И нечего о них переживать. Еще расстраиваться из-за таких.
— Нервишки, дружок. Я не железный.
— Знаешь что?
— Что?
— Давай жить, как играть, и играть, как жить?
— Легко сказать. Я, милый мой, рад бы, да грехи не пускают. Не умею. Не знаю как. Не смогу.
— Ерунда. Ты попробуй.
— Как?
— Как-как. Никак. Ну, как я.
— Так я не умею.
— Ерунда. Будь проще. И все.
— Думаешь?
— Ну что, в салочки? Или в прятки?
— Как скажешь.
— Ладно. Давай я дуну, а ты догоняй, хорошо?
— Валяй.
— Сейчас… Раз… Два…
И Прошка, сорвавшись с места, припустил вдоль улицы.
ЗАЧЕХЛЕННЫЙ
Хорошо здесь, думал Филипп, спокойно, тихо и в самом деле как-то значительно — эта ночь, и луна, и озеро, и обступивший лес, и прибрежные кусты с каким-то шелковым шелестом листьев, — ни единого отягощающего тебя звука, город отступил и пропал, словно его и не было, ни шума, ни шагов, ни речи.
Выкупавшись, накинув на плечи полотенце, Филипп стоял у воды на затоптанном лысом пригорке и смотрел через озеро вдаль, куда дрожащим следом вела тропа полной яркой луны. Он приободрился после купания. Ласкал слух и робкий шум ветра в ветвях деревьев, и монотонный убаюкивающий всхлюп намокшего бревна, которое покачивали на мели легкие волны. Решительно все ему здесь сейчас было по сердцу, и он бранил себя за то, что был так глуп, просидев почти все лето безвыездно в городе, и уже и хвалил, и расписывал себя, каков молодец, каков умница, что все-таки осилил лень, привычку, инерцию, или как это там называется, и вот вырвался наконец, приехал, и теперь впереди у него целых два дня рая и две ночи, два дня и две ночи без надоедливых, назойливых, осточертевших соседей, без телефонных звонков, кусающих за душу, без толкотни, дыма, транспорта, магазинов, без постоянных мыслей о работе, делах, институте, сотрудниках и без друзей, да, да, и подруг тоже… Сзади, со стороны леса, внезапно хрустнула ветка, потом еще и еще, и уже отчетливо послышались приближающиеся шаги и голоса. Филипп обернулся и смотрел теперь в сторону, откуда надвигались на него эти не вовремя и не к месту явившиеся люди, смотрел огорченно, с обидой и сожалением.
На пригорок, где стоял Филипп, вышли четверо: двое взрослых с увесистыми рюкзаками за спиной и, видимо, их дети, мальчик и девочка, которым на вид можно было дать не больше восьми лет. Еще на подходе, заметив молодого человека в плавках и с полотенцем на плечах, они прекратили мелкий спор, и мужчина, уверенно вышагивающий впереди, показал рукой на открывшееся между кустами озеро, победно произнес: «Вот оно!» Женщина, устало шедшая последней, вздохнула: «Ну, наконец-то». Они подошли и в шагах пяти от Филиппа остановились и сгрудились.
По меньшей мере странным показалось Филиппу присутствие здесь ночью бодрствующих детей. Глаза его привыкли к темноте, и он со вниманием рассматривал каждого из четверых, и с нарастающим удивлением, точно явилось ему вдруг нечто совсем диковинное. А они стояли и смотрели на озеро — притихшие, удовлетворенные, тесно один подле другого. Затем мальчик, самый неугомонный и подвижный из четверых, обернулся и посмотрел на Филиппа — возможно, он почувствовал на себе его взгляд: постоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, помедлил, оглянулся на родителей, которым в это время не было до него никакого дела, и направился к Филиппу, и встал перед ним.