— Извините меня, — сказал смелым звонким голосом. — Я хочу сказать «здравствуйте».
— Привет, — несколько растерянно ответил Филипп.
— Вы здесь один?
— Один.
— Вам грустно?
— Нет.
— Может быть, страшно?
— Нет.
— Мне тоже не страшно.
— Вот и хорошо. Здесь бояться нечего.
— Вы голый, потому что купались в озере?
— Клим! — прикрикнул на мальчика отец. Он сбросил с плеч рюкзак и сказал, обращаясь к Филиппу: — Простите, если помешали. Мы ненадолго.
— Ага, — сказал мальчик. — Мы вам правда не помешаем.
— О чем ты говоришь, — с улыбкой развел руками Филипп.
Женщина сняла с головы косынку и отбросила за спину волосы. Мальчик подбежал к маме, одной рукой обнял стоявшую рядом с ней сестру, а другой ухватился за мамины брюки. Снова стало тихо. Они стояли молча и неподвижно и смотрели на воду, и Филипп подумал, что они стоят и смотрят сейчас в точности так, как перед тем смотрел он. Узкой полоской на противоположном берегу чернел лес, макушки деревьев были белесы от лунного света, а они стояли у начала подрагивающей на волнах тропинки, словно решая, ступить им дальше или нет.
Филипп выкурил сигарету. Собираясь покинуть берег, старался не помешать им шумом, одевался осторожно, виновато, словно нечаянно стал свидетелем того, что видеть ему не полагалось.
— Ну как, вы довольны? — между тем спросила мама, положив руки на головы ребят.
— Здорово, мам, — сказала девочка. — Я этого никогда не забуду.
— Спасибо, — сказал мальчик. — Я тоже не забуду. Пап! — крикнул он, озорничая. — И тебе спасибо, слышишь?
— Слышу, слышу, на здоровье. Школу прогулял, еще бы не спасибо.
— А теперь спать, — сказала мама.
— Ууу-у, — загудели вместе мальчик и девочка.
— И немедленно.
— Простите, — мужчина подошел к Филиппу, — вы не подскажете, где мы тут могли бы устроиться? Днем, вы понимаете, я не стал бы вас беспокоить, но сейчас уже поздно и… дети. Нам бы подошло любое сухое место поблизости.
— Если хотите, можете устроиться у меня, — сказал Филипп; ему очень понравились дети, он пожалел их. — Тут неподалеку стоит моя палатка.
— Ну, что вы, — возразила женщина. И тут же, будто испугавшись чего-то, спросила стихшим виноватым голосом: — А это вас не затруднит?
— Нисколько. Я вообще не собираюсь спать.
— Как вас зовут? — крикнул мальчик.
— Филипп.
— Филиппок? — передразнил он.
— Можно и так.
— Правда, можно?
— А почему нет?
Мальчик оставил маму, подошел к Филиппу и, глядя на него снизу вверх, нарочно склонил голову набок; постоял так, помолчал и сказал с вызовом:
— А можно мне вас спросить?
— Валяй.
— Вы мировой парень?
Филипп рассмеялся — громко, полно, как давно не смеялся.
— Мам! — обернулся малыш. — Разве я сказал что-нибудь уморительное? Почему он хохочет?
— Послушай, — сказал Филипп, — как тебя величают?
— Чего? — не понял мальчик. — Чего меня?
— Дядя Филипп спрашивает, — подсказала мама, — как тебя зовут.
— Он что, нарочно? Он же знает. Вы же знаете — Клим.
— Ах, да. Прости великодушно.
— Как?
— Пожалуйста.
— Нет, — он топнул ногой, — не так. Вы не так сказали. Па! Почему со мной сегодня никто не хочет разговаривать?
— Ты слишком взвинчен, — сказал отец. — И ведешь себя некрасиво.
— Ничего подобного, папочка, — возразила девочка. — Он ведет себя вполне прилично.
— Присоединяюсь, — сказал Филипп.
Однако замечание отца, видимо, задело Клима. Какое-то время он стоял задумавшись, затем тихо спросил:
— Почему, па?
— Чересчур любопытен.
— Почему же чересчур? — вставила девочка.
— Да, па, почему? Мне просто интересно.
— Это не меняет дела.
— Жаль, — сказал Клим и, помолчав, вдруг прежним звонким веселым голосом позвал: — Па?
— Что еще?
— Я виноват. Прости великодушно.
— Вот сорванец, — хохотнул отец.
Между тем девочка приблизилась к Филиппу и, сделав шутливо книксен, представилась:
— Сима. Раз мы будем жить у вас, должны же вы знать, как меня зовут, правда?
— Правда, Сима. Мне очень приятно оказать вам услугу.
— А почему вы не желаете спать ночью?