— Чем обязан? — спросил Филипп.
Незнакомец бросил на него кислый, пренебрежительный взгляд и ничего не ответил. Это был широкоплечий, крепко сбитый парень лет двадцати семи, со скуластым недобрым лицом и усталыми светлыми глазами.
— Моя фамилия Хромов, — сказал он после продолжительного молчания. — Павел Николаевич Хромов. Могу предъявить документы.
— Не стоит. Похоже, вы мой гость, и я думал…
— А, брось эти слюни, — скривившись, сказал Хромов. — Все мы гости на этом свете. Не трухай, свянь, я сейчас безопасный.
— Я вас и не думал бояться.
— Не слепой. Вижу.
Опять наступила неудобная пауза.
— Скажите, — спросил Филипп, — как вам удалось проехать сюда на машине?
— Выпить хочешь?
— Нет.
— Приятно слышать, — сказал Хромов и поднялся. — Пойду покемарю. Сейчас привалит шобла, я их ссадил по дороге, так ты с ними построже, лады? Пусть меня не будят. Надоели, гады, до тошноты, веришь?
Он не был сильно пьян, но к машине шел спотыкаясь. Оставив открытой переднюю дверцу, устало плюхнулся на сиденье; посидел, нагнулся, достал бутылку и сделал два жадных глотка; бросив руки на руль, уткнулся лицом в завернувшуюся пышную бороду.
Хромов привез с собой дыхание города.
Филипп искренне обрадовался, услышав шаги и вскоре различив знакомую фигуру — это возвращалась Римма.
Остановившись близко возле костра, она смотрела на огонь, и улыбалась, и выжимала в руках подмокшие волосы.
— Спят? — кивнула в сторону палатки.
— Как сурки, — солгал Филипп.
Он будто теперь только впервые увидел ее — пухлые, растворенные губы, высокий, с глубокой вертикальной морщинкой лоб, непомерно большие (признак слабости, отметил Филипп), кукольные глаза под длинными, часто мигающими ресницами, маленькие, плоские, красивые уши, полные, чуть опавшие, сейчас свободно волнующиеся под легкой тканью халата, груди, холмик живота, широкие бедра, и совсем не длинные, но правильной, приятной формы ноги — ей, вероятно, решил Филипп, не более тридцати, мы ровесники, но какая разная у нас жизнь. Он разглядывал ее откровенно, дотошно, как это подчас невольно делает мужчина, когда ничто не может ему в этом помешать — заметил капли влаги, запутавшиеся в косых строчках белесоватого пуха у локтя, точку родинки на сгибе кисти, бурый островок пыли на покрасневшем от близости огня колене — он разглядывал ее и видел, что она это чувствует и не смущается: во взгляде Филиппа, более аналитическом, чем чувственном, преобладало восхищение, наслаждение видом этой женщины, самим ее присутствием здесь, сейчас, возле него и для него, и он смотрел на нее, и думал о ней, о ее муже и детях, представлял их совместную жизнь и сравнивал ее со своею…
Вскоре с озера возвратился и Гриша, и они сели вокруг костра и заговорили. Рассказ Филиппа о Хромове, о его появлении здесь и поведении, они восприняли спокойно, как что-то само собой разумеющееся, и заговорили о городе, о театрах, музеях, кино, нетерпеливо, вперебив показывая свою осведомленность, спеша заявить себя, познакомить — полуспор, полубеседа без основополагающей темы, но со множеством темок, случайных и отвлеченных, с недоговоренностями, осторожными высказываниями, мнениями… — как вдруг разом замолчали и прислушались. Из лесу доносилась песня: «Замела метель дорожки, запорошила…» Пела женщина низким приятным голосом, спокойно, без форсирований и нажимов, потом неожиданно смолкла, и все вокруг снова стало привычно тихо.
Гриша прикурил сигарету от горевшей ветки и, с намерением продолжить беседу, сцепил на колене пальцы рук, но тут кто-то пронзительно свистнул совсем рядом, Римма испуганно вскрикнула, и следом словно что-то огромное и страшное, непомерно громкое и шумное, ударило и покатилась из лесу на них, на поляну. Это была та самая компания молодых людей, о которой предупреждал Хромов. Так она возвестила о своем прибытии — дикими воплями, свистом, криком, топотом ног, истошными женскими взвизгами и подвываниями, и вдобавок кто-то из них лязгал и грохотал железками. Прибывших было всего трое — две женщины и мужчина; поднятый ими шум и переполох несомненно были дружеской местью Хромову, заставившему их какую-то часть пути к озеру пройти пешком, их шутки сводились к откровенным издевкам лад ним, да он и сам, очнувшись, теперь немало способствовал их общей потехе, огрызаясь и покрывая в ответ друзей, смачной бранью.
Наконец возбуждение стало опадать, слабнуть, появились голоса, членораздельная речь, они включили магнитофон, запел Адамо. «Ты умница, Федя. Про магнитофон я совсем забыла, — тот низкий женский голос, что пел в лесу. — Неужели мы еще и потанцуем?» — «Кто-то сомневался, хо-хо, раз я здесь, иначе и не могёт быть, — мужской голос. — Кстати, Павлик, у тебя не осталось зажбанить?» — «Нет, у него не осталось, — второй женский голос. — С тебя довольно. Я не желаю, чтобы наш затейник был в попель». — «Так как же, Павлик? Нет?» — «Я возил министра!» — пьяно гаркнул Хромов. «Заладил. Слышали — ну возил. Зато теперь ты возишь его величество народ». — «По-моему, кто-то обещал нам танцы». — «А выпить Павлик зажал, зажал, я вижу. Ты, Павлик, кулак…»