У костра разговор не возобновился. Филипп сидел подавленный, вялый, скучный, по лицу Гриши ничего нельзя было понять, а Римма со спокойным интересом прислушивалась к голосам, доносившимся от машины.
Через некоторое время к ним с магнитофоном в руках подошел худой, сутулый, с ввалившейся грудью молодой человек выше среднего роста, примерно того же возраста, что и Хромов, стриженный наголо, в джинсах и запачканной белой рубашке; на шее его был небрежно повязан цветной платок.
— Минуточку, — улыбнулся он сидящим у костра, ставя магнитофон на землю, — мы еще не появились. — И, обернувшись, крикнул приятелям: — Эй! На палубе!
— Идем, идем! — отозвался женский голос. Слышно было, как женщины уговаривают Хромова: «Не валяй, Пашка, дурака. Я не понимаю, что за радость сидеть тут сычом». — «Оставь его, Ир. Пусть протухает». — «Слушай, Хромов, если ты будешь себя так вести, я пожалуюсь твоему бывшему министру». — «Дура!» — оглушительно рявкнул Хромов.
— Это мы собираемся, — с улыбкой сказал молодой человек.
К костру подошли две молоденькие, лет двадцати, девушки, миловидные, но разболтанные, неопрятные, и прямо, смело, даже нахально принялись разглядывать сидящих у костра. Молодой человек обнял обеих за плечи и попросил внимания.
— Доброй нам всем ночи, — манерно, подражая конферансье, начал он и склонил голову налево. — Разрешите прежде всего представить вам нашу Ирочку. Замечательной души человек, неисправимая певунья, наша Людмила Зыкина. Девушка хотя и одинокая, но поразительной активности. Вокруг нее наш брат льет крокодиловы слезы. Глядя на нее, я всегда содрогаюсь оттого, что так мало у нас с вами свободного времени, которое только и есть жизнь… Теперь, — он повернул голову направо, — наша Машенька. Ну, где, где найти для нее слова? Девушка — просто с ума сойти. Кстати, ее приглашали сниматься в кино, но она отвергла предложение и тем самым внутренне стала гораздо богаче. Короче, девушка тоже дай боже… И наконец, — молодой человек поклонился, — перед вами вечный раб тех, кого мы в результате поистине трагической ошибки эмансипировали. В меру умен, в меру талантлив, все в меру. Юноша, успевший узнать, несмотря на молодость, изнанку жизни, но оставшийся (заметьте!) почти святым. И лысым. Юноша, который гордится ошибкой родителей, давших ему плебейское имя Федор, Федя, Фёдр, Одр и готовивших его к карьере колхозника. Пожалуй, это все. Не считая Павлика, который в настоящий момент пребывает в непонятной амбиции и, должно быть, в сердцах грызет карбюратор, перед вами вся честная компания. Прошу любить и жаловать: Ирэн, Одр, Мэри. Ну и, конечно, разрешите узнать имена вашей славной троицы, которой, я полагаю, уже ничего другого не остается, как терпеливо выносить наше назойливое вторжение.
— Римма, — она порывисто подалась вперед. — Мой муж, Григорий. А это Филипп, самый гостеприимный хозяин на свете.
— Заметано, — сказал Федор.
Он галантно извинился перед своими дамами, подошел к магнитофону и перезарядил кассету.
— Пожалуйста, — попросил Гриша, — убавьте, если не трудно, звук. Дети спят.
— О, разумеется. Пел Джо Дассен.
Филипп поднялся и прошел к палатке — посмотреть, как дети. Отодвинув полог, он услышал поспешный шорох и, когда зажег фонарь, понял, что они притворяются спящими. Он улыбнулся, минуту-другую смотрел на их лица, затем поправил сбившиеся одеяла и, выключив фонарь, вернулся к костру.
Здесь Римма уже танцевала с Федей, он не отпускал ее, когда заканчивалась песня, они стояли в тени, чуть поодаль от остальных, и ожидали начала следующей, и тогда он снова пропускал свои длинные руки под ее руками ей за спину, она обнимала его за плечи, он склонял голову, и они медленно, почти, не переступая ногами, покачиваясь, продолжали танцевать. Гриша заметно нервничал, суетился, делал вид, что ничего, кроме костра, его не занимает, он ломал сучья, присаживался у огня и поправлял пламя, хотя этого вполне можно было и не делать. И Филиппу сделалось отчего-то не по себе и скучно, но главное — не по себе. Он сидел между Машей и Ирой на стволе поваленного дерева, смотрел на танцующих, на костер, а девушки время от времени пытались вызвать его на шутливый разговор, дразнились, хихикали, если одной из них удавалась удачная на их взгляд острота, Филипп что-то отвечал из вежливости, поддакивал, пытался улыбаться, и все это было нудно, бездарно, и он уже не нравился себе, и сердился на свою мягкотелость, и думал, не переставал думать между пустыми словами, которыми обменивался с девушками, о Климе и Симе, и все недоумевал, и гадал, почему рядом с ними ему было так хорошо, а в компании взрослых, собственно, точно таких же, как он, уныло и стыдно. «Нет, — сказал он себе, — ну их всех к черту». Извинился, поднялся, сказал девушкам, что ему надо прогуляться.