— Возьмите меня с собой? — хихикнула Маша. — А, зачехленный мой?
— Какой? — не понял Филипп.
— Ну, зачехленный такой. Вещь в себе.
— Послушайте, — рассердился Филипп. — Сами вы…
— Если она вам не подходит, — сказала Ира, — тогда, может быть, я подойду?
— Мне необходимо побыть одному.
— Понимаешь, — сказала подруге Маша, — ему надо, — и они дружно прыснули. — Умоляю вас, осторожнее, темно, мало ли что.
— Вот именно, — смеясь добавила Ира. — Кто знает, может быть, вы нам еще и сгодитесь. Пусть и в чехле.
Филипп ушел в раздражении, с мерзким, гадким чувством.
На берегу озера постоял, покурил.
«Почему так муторно, тошно?»
Нет, он не считал себя одним из тех «чудаковатых» молодых людей, которые предпочитают всякому общению одиночество. Он не запрограммирован на одиночество, нет, однако в течение последних двух-трех лет с ним что-то определенно произошло, что-то сломалось. На работе в институте, и дома — и тогда, год назад, когда был женат, и после, оказавшись в результате размена в коммунальной квартире, — и в гостях у родственников, и на вечеринках у знакомых, всюду теперь, общаясь, он чувствовал напряжение, сердился и раздражался оттого, что невозможно загородиться, совсем, наглухо, отрезать себя от всех и вся и побыть наедине с книгами, музыкой, самим собой. Даже в те короткие, нечасто выпадавшие ему часы, когда оставался один, он уже не мог до конца освободиться, расслабиться, снять напряжение, потому что какая-то часть его в то же время пребывала в страхе и ожидании, что скоро, скоро все это кончится… Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что вовсе без людей, затворником, анахоретом, он бы существовать не смог, да и не хотел, он искал середины. И его теперь настораживало и даже пугало, что потребность в людях, в общении с ними, во встречах и разговорах с недавних пор приглушилось в нем, сделалась непомерно слабее, угрожая вовсе зачахнуть и умереть, а вместо нее заступила, и теперь силилась, росла, овладевала и крепла потребность прямо противоположная — искать общения исключительно с самим собой, быть повернутым внутрь, в себя. Филипп знал, — то, к чему он теперь устремлен, сродни инфантильной рефлексии, ущербному самокопанию, настроенности на собственные болячки, однако был уверен, что его устремленность принципиально другая, считал, что его захватил целенаправленный, здоровый, он знал, свойственный ему и раньше процесс самопознания… Будучи вообще человеком скромным, негромким, Филипп тем более стеснялся теперь и сторонился людей. Что им он, что они ему? Все заняты по горло, у всех дела, правда направленные, как правило, вовне, от себя, от человека, и тогда тем более понять им друг друга сложно, и нечего к ним лезть со своими «тонкостями»…
Филиппа вывел из задумчивости резко возросший шум, доносившийся сюда от костра. Он вспомнил о детях, которые «спят» там, совсем близко, и разгневался, решил пойти туда, вернуться и немедленно разогнать эту ораву, не знающую удержу. К детям, к Климу и Симе, у него в течение всего вечера сохранялись благодарные чувства. Он даже склонялся теперь к тому, чтобы считать главным для себя приобретением этой поездки не тишину и покой, не лес и озеро и все окружение, так поразившие его, а именно встречу с ними, с детьми, их краткое мимолетное общение. «Вот, — думал Филипп, — потери и приобретения — сколько их в каждом дне, в каждом часе, мгновении, надо только научиться различать, видеть, вот, вот, чего мне недостает — умения видеть…»
Не дойдя шагов десяти до костра, он в недоумении остановился.
Вероятно, громкая музыка вызвала из мрака столько новых теней, голосов, фигур, заполнивших поляну вокруг костра. Неизвестно, каким образом и откуда появились здесь новые люди. Не менее пяти незнакомых пар присоединились к Римме с Федей и теперь танцевали. В свете костра мелькали алые лица, руки, плечи, изломанные тени вздрагивали, трепетали, скользя по траве и деревьям. Уже какой-то парень с чувством, энергично размахивая руками, читал стихи, но его никто не слушал. Рядом с ним сидел на бревнышке старик и сонно шевелил губами, а Гриша его слушал, время от времени покачивая головой, вероятно соглашаясь с его доводами, и печально смотрел туда, где обрывался свет, где была его Римма, она стояла, расслабленно покачиваясь, уже не слушая музыки, положив голову на плечо Феде. И Маша, и Ира были здесь, веселые, довольные, они танцевали, повиснув на плечах длинноволосых мальчиков. Метался среди танцующих Хромов. Обегая по очереди каждого, он от каждого что-то требовал, объяснял, крича и жестикулируя, покуда все не поняли, что затеял он шутовской хоровод, предлагая взяться за руки и составить единый круг… Филипп отступил, спрятался глубже в тень… В конце концов Хромов своего добился, он заразил всех, сам остался в центре, у огня, а все остальные, включая и старца с Гришей и группу юных длинноволосых парней, подражая его телодвижениям, пустились по кругу в пляс, взявшись за руки, а Хромов, голый до пояса, размахивая рубашкой, с трясущейся черной бородой, неистовствовал в центре, изламывался, выбрасывал коряво руки, мял сучья ногами и ненормально, остервенело кричал, сипел, хрипел…