— Не жмись — грех, говорю.
— Болтаешь. Какой к свиньям грех, когда сами еле поворачиваемся?
— Ну, воля твоя, — огорчилась Анна. — Поступай как знаешь. А я третьего пенсию получу, да и снесу ей. Аккурат сорок.
— Не глупи. Как потом месяц целый жить?
— А ты у меня на что? — шутливо сказала Анна. — Вот и подсобишь. Получку твою растянем, винца другой раз не купим, глядишь, с голоду и не помрем. Может, ты еще какому дачнику дров свезешь.
— Слабый я что-то сейчас, Нюр. Устаю прежде времени. Нет, не совладать нам без твоих.
— Беда ж, Егор — о чем ты толкуешь? Несчастье у человека, а ты торгуешься. Надо и сил подобрать, раз такое приключилось.
— Да где их подобрать, сил-то, коль нету?
— А оттуда и подобрать, — сказала Анна, выходя в сени. — Из нету.
Оставшись один, Егор закурил. Он был недоволен. Не пришли к согласию. Анна воспротивилась, грозила ослушаться. Разве он против того, чтобы помочь? Вовсе нет. Но и так тоже нельзя помогать, чтоб потом самим просить. «Нагляделась, наплела сорок рублей. Где я их возьму, когда мочи нет с лавки встать?»
Сильно сдал Егор в эту осень. Напала на него непонятная лень — вот уж скоро тридцать лет, как наблюдал он за отведенным участком леса, дело это считал достойным и важным, любил и исполнял с рвением — и вот что-то разленился. И сам не понимал толком, что с ним. Выйдет в лес, и хорошо ему, все родное кругом, душе созвучно, и погуляет так, побродит, а потом сядет где-нибудь на пенек или упавшее дерево и задумается. И спроси его вдруг, о чем сейчас думает, сказать не сможет. Так, обо всем и ни о чем — о родной деревне, что немцы сожгли, о колхозах, о молодости, о любви, об Анне, думал и о послевоенном времени, о поселке, где жить пришлось — вроде не город и не деревня, а вот осели прочно — о людях теперешних, изменившихся, не таких открытых, как прежде, о молодежи, про которую никак сообразить не мог, чем живет, и еще о многом мелькнет ему, пока сидит — о том, что стар стал и скоро уйдет, что жизнь прожил, а главного в ней вроде и не распознал, не понял. И посидит так, и встанет, и чувствует, что ноги ослабели и руки, и голова тяжелая, и скучно, и на душе как-то тягостно… Стал Егор подумывать на пенсию уйти, как Анна, потому что больше всего другого хотелось ему теперь ничего не делать, на лавке в избе посидеть, в окошко поглядеть. Томила его усталость непонятная, и всякий раз в лес он теперь уходил с неприятностью, понуждая себя, пересиливая…
На другой день с утра зарядил нудный обложной дождь и сыпал без остановки два дня и две ночи. Анна по хозяйству хлопотала, за скотиной ухаживала, и о давешнем разговоре насчет Веснушкиной, может, раза два всего и помянула, больше все про себя вздыхала. А Егор полные дни у окна просиживал — следил, как под дождем лужи растут и ручьи полнятся.
На третий день, как дождь перестал, Анна пошла к Елизавете.
Вернулась и говорит:
— Дождь лил-пролил, а у нее и крыши нет. Куда прячется? Кто ее, растрепу такую, в избы к себе пускает?
— Кто-нибудь да пускает, — нехотя отозвался Егор.
— Какая она, право, непутевая, глупенькая, — сокрушалась Анна. Того и гляди, снег скоро, зима, надо и тес везти и плотников звать, а она все со своими козами. — И вдруг резко, неожиданно, так что Егора от окна дернуло, попросила: — Поможем ей, а, старый? Там у нее на огороде картошку головешками завалило — видно, когда тушили, ну и побросали куда попало. Так хоть откинуть ей, а? А то не достать картошку-то. Что она тогда зиму есть станет?
— Ладно. Откинем, — против воли согласился Егор.
— Вот спасибо. Собирайся тогда. Пойдем.
— Это что ж? — обомлел Егор. — Прямо сию минуту, что ли?
— Ну да. Спешить же надо.
— Куда спешить-то, не пойму никак?
— Удивляюсь на тебя. Все уж давно откопали, в погреба поссыпали, мороз того и гляди хватит, а у нее еще и не подойти к ней.
— Все равно, Нюр, погодим давай. Денек-другой. А ужотко сходим. У меня что-то от погоды в спину вступило. Ломит.
— Спину ему ломит, — сказала Анна. — А ей небось есть нечего.
— Ну, давай, Нюр, завтра. Полегчать должно — вон вроде и на дворе разгуливается.
— Завтра к ней плотники обещались, сама я за ними к Ване Стягину бегала. Вот как начнут, нам там вовсе будет не подойти.
— Невмочь, Нюр. И впрямь невмочь.
— Слазь с лавки-то, слазь. Знаю я тебя. Как ноги спустишь, так спина и пройдет.
— Завтра бы, — вымаливал Егор, а сам между тем резкий отпор в себе берег, удерживал. — День терпит.
— Говорю же, нельзя завтра.
И тут Егор не сдержал себя, сорвался:
— Что мне теперь, помирать туда идти, что ли?