— Спасибо, муженек. Век тебе этого не забуду.
Егор отстранился и пошел за калитку. Анна, улыбаясь чему-то своему, покорно поплелась за ним.
Веснушкина была женщина шестидесяти с небольшим лет, одинокая, бедная и такая неряшливая и неорганизованная, такая обидчивая и по-пустому задиристая, что редкий человек в поселке не сторонился ее, не избегал. Она никогда не была замужем, и даже близкой, пусть краткой, но радостной связи, судя по всему, не изведала. Ее довольно покидало по свету, прежде чем она осела в этом поселке, и, наверное, растерялись где-то родные ее и близкие, потому что никто из соседей не помнил, чтобы когда-нибудь Веснушкиной приносили письмо или вдруг объявлялся кто-нибудь ее проведать. И сейчас, в старости, растратив за свою заполненную беспрерывными мелкими хлопотами жизнь, здоровье, сноровку, память, никем не призретая и никого не призревшая, Веснушкина доживала свой век без желания, в пустоте и внутренней безладице, изверившись и осердившись на весь белый свет.
У нее было изможденное, морщинистое, безгубое лицо, нос чуть набок, брови разные — одна прямая, полоской, а другая в виде островерхой дужки, что придавало всему лицу комическое выражение, делало его ненатуральным, масочным. Глаза маленькие, разные, выцветшие, бегающие. На крепкой мужской спине ближе к левой лопатке выделялся натруженный взгорбок. Ходила неуклюже, сильно переламываясь из стороны в сторону, но передвигалась быстро. В любую погоду зимой и летом постоянно была одета в грязный светлый плащ с чужого плеча, подпоясанный солдатским ремнем, ходила в резиновых сапогах, на голенища которых низко нависали с колен портчины мужских лыжных брюк.
Анна теперь постоянно, в иной день даже по нескольку раз, навещала Веснушкину, не оставляла без помощи — то продуктов, то вещей отнесет, то кого-нибудь из поселковых мужиков работать созовет, и сама там же… И Егору от нее спасу не было — то ей тес погрузить на машину надо, то ограду поднять, то закут поправить, ровно без него некому. А сельсовет? А комсомольцы-добровольцы? Э, да что там… И хотя умом понимал Егор, что поступает она правильно, как положено человеку, когда другой в беде, однако все равно на нее сердился и горькую обиду держал. Так неспокойно ему было и нехорошо, когда она приставала, таким безвинно виноватым он себя чувствовал, что стал все чаще терять над собою управу, не сдерживался, срываясь порой на грубость и постыдную брань. И ничего тут поделать с собой он не мог. Хотелось унять ее, усмирить, заставить дома сидеть и себя слушаться. И оттого, что не получалось так, как ему хотелось, Егор пуще нервничал и злился. «Что ж это за напасть за такая, а? Прямо истерзала всего, издергала… Когда ж этому конец-то будет?» В особенно горькие минуты он уже стал думать, что Анна на старости лет переменилась к нему, перестала понимать, что с ним, не видит, не слышит и знать ничего не хочет, кроме своей Веснушкиной. Прежде смирная была, уступчивая, согласная, а тут вдруг наперекор пошла… Сколько лет вместе, душа в душу, без слез и оговоров, а тут ровно одержимая сделалась, все равно как бес в нее вселился — притворный, неотличимый от праведности — бес сердоболия…
— Егор, — как-то в очередной раз подкралась к нему Анна, — Ей бы картошку вскопать. Пропадет ведь. Подсобим, а? — Егор, услышав, что она опять с тем же, молча ступил с лавки на пол; на лицо его набежала хмурь. — Там ее картошки-то, ты же видел, и всего ничего, — осторожно продолжала Анна, стараясь хоть тоном не гневить его, умягчить. — Мы б ее с тобой мигом. В двое рук-то.
— Отдыхаю я, — мрачно сказал Егор и зашагал в носках вдоль стола, нарочно не глядя на Анну. — Утомлен.
Анна, помолчав, еще попыталась:
— На дворе дождь собирается. Ну как хлынет да зарядит на неделю?
— Известно, хлынет. Зачем под дождь-то идти? Соображаешь?
— Успели бы. Вдвоем бы, может, прежде дождя управились.
— Я тебе сейчас управлюсь! — вдруг взвился Егор. — Я тебе сейчас управлюсь, чертовка! Что — взялась мучать, да? До каких же пор ты меня терзать будешь? Да что ж это за жизнь наступила?.. Ну, Нюрка! Дождешься ты у меня. Вот помяни мое слово, прибью, будешь цапать. Раз ты простого языка не понимаешь.
От его угроз и крика Анне только вольнее сделалось.
— Ох, Егор, — сказала со вздохом. — Видно, и впрямь ты пустой человек. Нет у тебя души к людям. Не любишь ты их.
— Я тебе сейчас дам не любишь! — подскочил Егор. — Как это не люблю, когда все ко мне… с уважением!
— Лукавый ты. Не разглядели тебя хорошенько. Притворство одно.