Так Колобков уверял Машу, хотя сам не слишком верил в то, что говорил, и доводы свои считал сомнительными. Он думал: «Только не автобусом. Это ужасно — снова ее вытолкнуть. Лучше электричкой. Она испугается. Может быть, испугается».
Они шли лесом по узкой тропинке. Маша впереди, Колобков с чемоданом чуть сзади. Время от времени он кричал Дамке, чтобы она не смела ходить дальше и немедленно возвращалась. Дамка понимала, что они уезжают, понимала, что ее гонят, но все равно бежала. Хотела ли она только проводить их или просила таким образом взять с собой — неизвестно. Она бежала лесом, обок тропинки, и шубка ее мелькала среди деревьев.
Лес кончился, как кончился отпуск, как все рано или поздно кончается. Сразу за ним начиналось широкое перепаханное поле. «Смотри, она легла», — сказала Маша. Колобков посмотрел. Дамка лежала под кустом у самой кромки поля, всем своим видом показывая, что не хочет идти дальше — поле и все то, что там, за ним, уже не ее дом, не свой, совсем чужая страна. И она решила остаться. «Умница, — радовался Колобков. — Ты правильно решила. Оставайся и жди до весны. Весной увидимся. Надеюсь, что увидимся». И горько ему вместе с тем было. Он потрепал ее за ушами. «Счастливо, дружище. Прости. Не поминай лихом».
И пошел догонять Машу.
Колобков шел через поле и часто оглядывался, не бежит ли она за ним. Он все еще не был уверен, что Дамка не переменит своего решения. Но нет, она лежала. Все там же, все так же. Светлое пятно на рыжей траве быстро становилось все меньше и меньше. Она лежала, смотрела и не двигалась.
Прошли деревню, миновали кладбище. Теперь оглядываться не имело смысла. И далеко, да и за домами и деревьями все равно ничего не увидишь.
Колобков шел, глядя прямо перед собой, и молчал. Он думал о Дамке. Жалко ее было. И еще: Колобков чувствовал себя перед ней виноватым. Теперь он уже дважды ее бросил. Должно быть, ей больно расставаться с ним, оставаться одной. Она могла бы его возненавидеть или, забыть, и была бы права. Но она не станет ни ненавидеть его, ни забывать. Он вернется весной, и она ему все простит. Она просто не вспомнит плохого и простит. Может быть, он ее идеализирует, но как же это мудро и правильно — не быть злопамятным и простить! Да, он бросил ее. Но не потому, что хотел бросить. Так получилось, такая у него и вокруг жизнь, что иного выхода нет. Все перепуталось, перемешалось, и поступить так, как ему бы хотелось, он, к сожалению, не может. И оттого ему самому больнее и горше, чем, может быть, ей. И она его поняла. Да-да, хочется верить, что поняла. «Я благодарен тебе, дружище, что ты меня поняла».
— Между прочим, братец, опаздываем, — сказала Маша. — Осталось пять минут.
Уже виден был край станционной платформы. Колобков передал чемодан сестре, свернул с дороги и побежал наискосок к кассам. Маша пошла прямо на платформу.
Взяв билеты и выйдя из здания касс, Колобков увидел, что Маша уже стоит на платформе и показывает ему руками, что электричка совсем близко, на подходе. Колобков ускорил шаг. Пересек пути, стал подниматься по лестнице и тут увидел Дамку. Она шмыгнула к нему под ноги из-под лестницы и села, задрав морду и виновато поглядывая на него. Сердце у Колобкова упало. Он даже представить себе не мог, как и когда она успела сюда прибежать. Это было настолько неожиданно, что он на мгновенье остолбенел. Потом, словно очнувшись, закричал:
— Маша! Маша! Она здесь! Здесь! — Кричал так, как будто с ним случилось несчастье и он звал на помощь. А Маша стояла на платформе и показывала руками, что он непременно опоздает, если будет стоять, потому что электричка уже совсем близко.
— Бегом! Сюда! — звала она. — Скорее! Скорее!
Дамка сидела в ногах Колобкова. А он растерянно озирался. Он видел Машу, зовущую его к себе, видел головной вагон надвигающейся электрички, невысокую лестницу, край платформы и Дамку, лежащую у ног, и все никак решить не мог, что ему теперь делать. Заскрипели, взвизгивая, колеса, сжатые тормозными колодками. Колобков быстро нагнулся, взял Дамку на руки и бегом перенес через пути, там поставил ее на землю и в панике замахал руками:
— Беги! Прочь! Сейчас же возвращайся домой. — Отвернулся и побежал вновь через пути, перед головным вагоном электрички и дальше по ступенькам на платформу к Маше, которая стояла и ждала его у вагона. Пассажиры, вышедшие из вагонов, заполнили платформу. Колобков бежал и кричал: