— Посторонись!
Ему вслед оборачивались пассажиры, вышедшие из вагонов. На бегу он почти столкнулся с Машей. Она обняла его, и вместе они вошли а ближайшие двери.
— Фу, — выдохнул Колобков.
Двери зашипели, сошлись, ударились и затихли. Поехали.
Колобков принял у Маши из рук чемодан, и они вошли в вагон.
Колобков тотчас приник к окну. Он высматривал Дамку. Он предполагал, что она сейчас бежит вдоль путей вровень с электричкой, провожая его.
Но ее не было. Она не бежала.
Маша похлопала его по плечу. Колобков отмахнулся — мол, погоди ты, не до тебя. Маша снова похлопала его по плечу и сказала:
— Не туда смотришь.
Колобков обернулся. Маша улыбалась и показывала под лавку. Он посмотрел туда, куда она показывала, и увидел Дамку. Она смиренно лежала там, высунув язык.
Колобков переменился в лице и, пораженный, тяжело опустился на сиденье. Затем, видимо придя в себя, строго, даже зло, приказал:
— А, ну! Иди сюда! — Дамка послушно выползла из-под лавки, и Колобков поднял ее за передние лапы и подтянул к своим коленям. — Нахалка! — возмущенно заговорил он. — Это просто неслыханно. Как ты посмела? Я же тебя бросил! Понимаешь ты это! Бросил! Бессовестная. Никакого самолюбия. Нет, это форменная наглость с твоей стороны. Я не нахожу слов… Кто тебе сказал, что ты мне нужна? Почему ты решила, что я обязан о тебе заботиться? А? Отвечай! — Он взял ее за худые брыла и, журя, потрепал. — Не нужна ты мне в городе, слышишь? Не нужна. Да ты только посмотри на себя. На кого ты похожа? Да с тобой нигде нельзя показаться. Ты же ужасна. Нелепа и ужасна. Нет, вот ссажу сейчас на первой же станции. Она, видите ли, думает, что может решать за меня. Маша! Что ты молчишь? Скажи же что-нибудь. Я не знаю, что мне с ней делать, с этой нахалкой.
А Маша смотрела в окно и улыбалась.
ФОКСТЕРЬЕР
Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Перед уходом вошел в спальню, обнял полусонную жену, которая в это время обыкновенно еще нежилась в постели, на кухне взял приготовленный для него с вечера сверток и вышел.
В метро он читал вчерашние газеты, потому что свежие приносили утром, уже после, того, как он уходил, да ему, в сущности, было все равно, что читать. Просто за чтением дорога на работу казалась не столь утомительной, незаметнее и короче.
Привычка приходить на предприятие раньше, примерно за четверть часа до звонка, сообщала ему в пути неторопливость и достоинство, тем выгодно отличая в толпе, где все спешили, суетились, обгоняя друг друга и продираясь к автобусу.
В отдел он вошел одним из первых, а когда шел внизу, через проходную, вахтер поприветствовал его и подобострастно улыбнулся. Здесь, наверху, в отделе, семидесятилетний Силыч, как всегда, уже сидел один в просторной и пустой комнате, за своим столом, и при свете настольной лампы, которую он вечно забывал выключать, писал книгу по ректификации.
В оставшееся до звонка время он успел проветрить помещение, взять в столе у секретаря начальника отдела стопку писчей бумаги, которая, к сегодняшнему дню у него вся вышла, и набрать в авторучку чернил. Одновременно со звонком в комнату, торопясь, вбежали и начали усаживаться за столами остальные сотрудники отдела.
Текущая производственная работа требовала от него сегодня, чтобы он в первую очередь ответил на письма субподрядных организаций. Писем скопилось неожиданно много, и он с 9.30 вплоть до самого обеда сидел за столом, стараясь подробно и обстоятельно составить ответы. Из многочисленных служебных обязанностей эта, требующая знания всех дел, которыми занимается предприятие, умения принять точное и тонкое решение, профессионально и тактично его обосновать, ему была особенно по душе. К тому же сегодня ему вполне удавался принятый в деловой переписке между учреждениями официальный слог, и он, визируя черновики у начальника отдела, как и ожидал, получил одобрение и с самыми незначительными поправками сдал черновики в машинописное бюро.
Наступило время обеденного перерыва, сотрудники отдела заторопились вниз занять очередь в столовой, и комната опустела.
Он вышел на лестничную клетку, нацедил там в кружку крутого кипятка из бачка, стоящего на стуле под пожарным краном, возвратился в комнату, расстелил на столе ненужную газету, сел и развернул сверток. Там были приготовленные женой бутерброды с маслом и колбасой. Высыпав в кружку щепоть индийского чая, добавив сахарного песка из пакета, который вместе с пачкой чая постоянно держал в ящике стола, и размешав ложкой, он с удовольствием принялся за еду. Закусывая, он повторял про себя написанный последним, перед самым обедом, ответ на бездоказательную рекламацию одного из заводов, удавшийся ему лучше других.