За минуту перед тем, как прозвенеть звонку, Четкин Сергей Иванович, снимая рабочий халат и поправляя прическу, предложил ему пойти вместе на футбол. Следом Коля Бражкин, хитровато подмигнув, позвал заглянуть в «автомат». Самуил Кадиевич, деликатно взяв его, как девушку, под руку, тихо спросил, не согласится ли он скоротать вечер в кругу чужой семьи. На все предложения он смущенно улыбался и пожимал плечами. Это была своего рода игра, возобновлявшаяся каждый вечер перед уходом. Сотрудники отдела слегка подшучивали над тем, что он малообщителен, после работы непременно спешит домой, от жены не может и шагу ступить, и приглашали его развлечься лишь для того, чтобы в очередной раз позабавиться его смущением.
Домой он возвращался в часы «пик», и в метро, в раздражающей тесноте переполненного людьми вагона, потерялось и исчезло чуть грустное, безмятежное настроение, навеянное прекрасной книгой Сименона.
Жена встретила его с привычной сдержанной приветливостью.
Похвалив мимоходом ее сегодняшнее платье, прическу, он вошел в кухню и сел за столик, на котором, как обычно, уже накрыт был для него ужин. Из комнаты, занимаясь там приготовлениями к приему гостей, жена сказала ему, что, во-первых, газеты, которые принесли сегодня после его ухода, лежат, как всегда, на ночном столике в спальне и, во-вторых, пусть он не забудет: бутерброды, которые она ему приготовила к завтрашнему обеду, лежат в полиэтиленовом мешочке в холодильнике, как обычно, на средней полке.
Поблагодарив за ужин, он перед уходом поинтересовался, кого она ждет в гости сегодня вечером. Она сказала, что придут девочки из редакции и ее давние близкие друзья, с которыми она училась еще в школе: архитектор с женой и один художник-график, не очень, может быть, популярный, но понимаемый и ценимый истинными знатоками живописи. Это все люди, добавила она, не интересные тебе, а мне с ними будет хорошо.
В спальне он сменил пиджак и снял галстук.
Провожая его, жена подставила ему щеку для поцелуя, внимательно и привычно посмотрела на него, тем самым спрашивая, в котором часу ждать его возвращения домой. Он ответил, что сегодня к ним в клуб приглашен выдающийся гроссмейстер Василий Смыслов, и потому вернется он скорее всего не раньше одиннадцати.
Теперь в метро было значительна свободнее, в вагоне ему удалось сесть, и, забыв обо всем, о своих неприятностях на работе, о грубом вахтере, о жене, думая только о предстоящей встрече, он доехал до станции «Павелецкая».
Из метро он вышел на площадь и направился к зданию вокзала. Он шел, пытаясь обогнать впереди идущих с чемоданами людей, непривычно быстрым и неровным шагом, нелепо взмахивая руками.
В зале, где размещались камеры хранения, он через головы пассажиров, толпившихся в очереди возле окошечка, легким кивком поприветствовал знакомого кладовщика. В ответ тот понимающе кивнул, минуту-другую отсутствовал, затем вынес и выставил на прилавок его багаж, попросив пассажиров посторониться и разрешить человеку подойти к своим вещам.
Это был вытянутый прямоугольный ящик довольно больших размеров. По боковым сторонам его через равные промежутки были вырезаны яйцевидные отверстия, затянутые цветной фольгой; сверху на крышке позвякивало тяжелое ручное кольцо и было крупно выведено белой краской: «Не кантовать!», по торцам — двустворчатые дверцы с английским замком.
С этим вызывающим недоуменные взгляды ящиком он прошел к концу платформы, где было не так людно, достал ключ и отомкнул замок.
Показалась лохматая морда. Санчо радостно заскулил и лизнул ладонь хозяина. Тот ласково взял его на руки, потрепал за ухом, погладил голову. Пес был радостно возбужден. Спрыгнул с рук, закрутился волчком, гавкнул, попрыгал на задних лапках и, получив свою конфету, припустился вдоль платформы с таким азартом, что редкие прохожие, ожидавшие на платформе электричку, либо останавливались от неожиданности, либо шарахались в испуге в сторону.
Это был крупный долгобудылый фокстерьер чистой масти. Шерсть его по бокам лоснилась, весь он казался неухоженным, но был шустрый, живой, радостный, вызывая ответную радость у хозяина и улыбку у встречных.