Пока Санчо носился по перрону, он вычистил ящик, положил в него, еду на завтра, сменил воду и затем сдал конуру снова в камеру хранения. Кликнул Санчо, и они отправились на прогулку.
Солнце садилось где-то там, за Якиманкой, и на теплый асфальт легли теперь тени больших каменных зданий.
Хозяин вышагивал степенно, неторопливо, лицо его выражало радость, он был доволен собой и всем, что его окружало, шло, двигалось навстречу и мимо, а Санчо то семенил рядом, то убегал вперед, то отставал, обнюхивал чулки, брюки и обувь прохожих, затем возвращался, чтобы получить из теплых ладоней то, что ему причиталось, и снова убегал. Они перешли Москву-реку по Краснохолмскому мосту, спустились вниз, на набережную, и здесь он взял Санчо на руки, потому что переходить в этом месте улицу небезопасно и еще потому, что напротив, на тротуаре, рядом с хорошенькой девушкой стоял без поводка черный дог, встречи с которым на всякий случай лучше избежать. На руках Санчо вел себя самоуверенно и дерзко, лаял на прохожих, которые словно перестали ему нравиться, вертелся, елозил, крутил мордой, надоедал и вскоре снова был спущен на ноги. Здесь и дальше, до высотного здания, тротуар набережной был слишком узок, слева непрерывный поток машин, а справа близко подступали дома, о том, чтобы резвиться и бегать в этом месте, не могло быть и речи, и Санчо, все понимая, дисциплинированно прошагал этот рискованный путь у ног хозяина. Потом они заглянули в «Иллюзион», и, хотя кинематограф их вовсе не интересовал, они все-таки постояли перед афишами, любопытствуя, каков репертуар на текущий месяц, отправились дальше, дружно перебежали на зеленый свет, миновали мост через Яузу, затем налево и вниз, и отрезок пути под широким Устьинским мостом, где снова сложно пересекались маршруты городского транспорта, Санчо опять прокатился на руках. Они пересекли проезжую часть, и хозяин поставил Санчо на бетонный парапет Москвы-реки. Санчо залаял на речной трамвай, когда тот причаливал, бился, чмокая бортами о пристань дебаркадера. Они взяли в кассе билеты и сошли на палубу, то был для Санчо сюрприз. Устроившись на корме, положив лохматую морду на передние лапы, он довольно урчал оттого, что хозяин теребил ему загривок, и смотрел на мутную воду, на плывущие навстречу дома и провалы улиц. Они сошли у Театра эстрады, поднялись по ступенькам и вышли на площадь перед театром, запруженную людьми, — сегодня здесь, судя по рекламному щиту, выступал французский эстрадный певец, был, видимо, антракт, и зрители, и безбилетники, не попавшие на концерт, заполнили площадь. На какое-то время Санчо даже потерялся — сигналы машин, суета, смех, крики, беспорядочное движение — и он забегал, засуетился, однако потом нашел хозяина, засеменил пугливо, близко у его ног. По подземному переходу они вышли на тихий уютный сквер. И здесь хозяин по обыкновению присел на лавочку и стал унылым голосом рассказывать Санчо, прилегшему у него на коленях, про свою жизнь, про то, как проводит день без него, и про свою жену, которая не хочет детей, и даже не хочет его, Санчо, а он больше так жить не может, и иначе не может, уже не в силах ничего изменить, поправить или начать заново, и понимает, что человек он слабый, потерявшийся, и как хорошо, что у него есть друг. Санчо, главная его радость, и смысл, и оправдание жизни… Между тем стемнело, зажглись фонарики, сквер заполнился парочками, они встали и пошли к улице Балчуг. Вышли на привокзальную площадь, пересекли ее, и он взял у знакомого кладовщика конуру, и попрощался с Санчо.
В метро он проехал два лишних круга по кольцевой линии, перебирая в памяти сегодняшнюю прогулку.
О недавних гостях в квартире напоминал неприятный запах табачного дыма, гора грязной посуды на кухне, расставленная в беспорядке мебель в комнате жены. Он тихо вошел. Она сидела перед трюмо, спиной к нему, и готовила себя ко сну, расчесывая густые волосы. Движения ее были замедленны, плавны, как всегда, когда она о чем-нибудь глубоко задумается, и он не стал ее отвлекать. Прошел на цыпочках в свою комнату, завел будильник на семь утра, разделся и лег, подумал было сначала что-нибудь почитать перед сном, но потом раздумал и погасил бра…
Уже засыпая, он почувствовал, что она села в изножье его постели. Он включил свет. Она сидела, и странно спокойно, не мигая, смотрела в стену поверх его головы. Лицо ее было печально и бледно. Последнее время он не раз наблюдал ее в таком состоянии, но не знал, что с ней, и никогда не спрашивал. Сейчас в нем шевельнулась жалость к ней. Он подумал, что она, несмотря на то, что у нее были гости, наверное, устала, хочет, близости, и он потянулся, мягко взял ее за руку. Она вздрогнула, очнулась. Непонимающе посмотрела на него, высвободила руку, устало поднялась и ушла к себе.