2
Был конец марта. Снег почти весь исшел, с утра под туманным воздухом без солнца из унизившихся сероватых отвалов его засочились смирные ручейки.
Поселок принарядился. Многие теперь семьями гулять вышли. Коляски перед собой толкали, детей постарше за руку вели. Ходили взад-вперед от ДК к киоску «Союзпечати». Главная улица, все здесь — и магазины, и мороженое, и кино, здесь и остановка, автобус с левого берега приходит, из города. И асфальт здесь, на тротуарах, сейчас открылся почти везде догола, не так сыро гулять. К реке, конечно, не подойти, всюду вода под обманчивым снегом стоит. И тропки в рощу, как вчера днем по теплу оттоптали, так с отпечатками сапог, ботинок и туфель и схватились за ночь — то наросшие гребешки торчат, а то вдруг хрумким свежим ледком ямка затянутая; если идти по ним, того и гляди, ноги свихнешь или ухнешься, где подтаяло или некрепко.
Свежо, но не холодно было, и — беззаботно ему, хотя и бежал от соблазна. Соков закурил, кепку на затылок спихнул, постоял. Доминошники во дворе втроем сонно двигали фишками, звали Потапа четвертым, чтоб с азартом постучать, — отказал.
Потихоньку пошел, как все, в потоке, к ДК.
Гулять хорошо, приятно. Жаль не один только, знакомые все, здороваться надо.
Матвей Евсюков из четвертого цеха, попавшись навстречу, ехидно спросил:
— Чего один-то, Потап? Твои-то где? Зазнобы?
— Где надо.
И прошел. «И этот, зараза, укусить бы… Вот время что делает, и он злее стал, а какой добряк был».
Многие хотели остановиться возле него, о чем-нибудь пустяшном поговорить, чтобы время убить или скуку прогнать, но Соков нарочно так отвечал, что не зацепишься, не разговоришься.
У ДК мороженое купил, повернул обратно.
— Стихи сочиняешь, а, Потап? — спросил Евсюков.
— Поэму.
— Законной своей? Или Верочке?
— Степаниде.
— О-хо-хо! — заржал Евсюков.
«Или на другую сторону перейти?.. А, одинаково, что тут, что там».
Потекшее мороженое недоеденным в урну бросил. Платком носовым руки и губы вытер и закурил.
От скучной ходьбы, хоть и сыт был, а вроде опять есть захотелось. Или выпить чего-нибудь.
Свернул в переулок, в магазин втиснулся, в винное отделение. Толкотня, ругань. В винном всегда особенное напряжение, климат свой — раздражение, спешка, свое безнаказанное мужское хамство.
Сегодня мужики сами очередь соблюдали; стало быть, что-то есть. Одного нахального парня, что хотел умнее всех быть, чуть не побили. Отпускала как раз красноносая Степанида, которую Соков давеча помянул невзначай — женщина в общем обыкновенная, чуть, может быть, только испитая (недаром нос сизокрылый), а знаменитая оттого, что через день в винном стояла, с могучей Клавкой в очередь. Сейчас что-то грубила, орала со своей, стороны, от прилавка, дисциплину налаживала. Все равно по-своему жила набившаяся сюда группа желающих.
Сокову предложили строить, да не единожды — всем отказал. Эту бормотуху давить — себя не жалеть.
— А пивка, случаем, нет? — поинтересовался.
— Да есть. Вон у нее последний ящик остался.
— Ну?
Соков встал в хвост. Вот пивка б, правда, выпил, теперь бы самый раз. Бутылочку или две.
Стоял сжатый спереди и сзади, сам следил, чтоб без очереди не влезли или чтоб деньги никто не сунул передним, переживал, хватит ли самому.
Успел-таки Соков, повезло. Пару бутылок взял из остатка. По карманам рассовал и вышел. Вздохнул, глубоко, глотку вольного свежего воздуха обрадовался.
За угол завернул, дальше, во двор, глянул — занято. Стоят везде по двору, кучками, пьют, разговаривают.
Развернулся и пошел, свернув от главной улицы вглубь, по растоптанному слякотному снегу к реке, к набережной. Брючины поднимал, чтоб не замочить, не обрызгать, выбирал, где посуше, скакал, и все время про бутылки помнил, локтями карманы придавливал. Тут пусто было, никто не гулял — разве какая редкая женщина по делу пройдет, из домов крайних.
Долго, опасливо застойное озерко обходил на набережной, задумал к лавочке пробраться, что на краю обрывном, у самого берега. Все-таки дважды ухнулся, провалился, полные ботинки набрал. Да уж чего теперь — зато один. Березки серые да даль над рекой.
Добрался, вспрыгнул на сиденье, перчаткой поверху прислона провел, самую грязь, что за зиму наросла, снял и уселся. Съехавшую, пока скакал, кепку опять на затылок сбил, плечи развел, вперед посмотрел — хорошо. Река хоть и под ледком, да никто уж через пешком не ходит — тонок, трескуч, закраины истончились и заметно от берега отошли. Скоро река гнет сбросить должна. На том берегу лодки перевернутые, густо одна к другой положенные, обнажили смоляные бока, тропки ясно показались, мужики-рыбаки возле хозяйства, своего копошатся. Дальше выше город сам, дома, справа с краю лесок, от воды по крутому берегу вверх вбегающий, теперь высохший, правда; мертвый, а над ним корпуса, два завода ближних, ТЭЦ, трубы стометровые, башни, чадят, гадят. Потому городу и солнца не видать — эн как садят дружно; не разберешь, мгла ли на небе или дым так сел.