Соков пиво из карманов достал, у ног по бокам поставил. Еще вдаль поглядел и по сторонам. Березки чахлые, сохлые с трех сторон, а там — темный, под пупыристым жестким снегом, лед. И никого, ни спереди, ни сзади.
Взял бутылку, что справа стояла, головкой наискось к ребру дольки деревянной прислона, где сам сидел, прижал и кулаком по шляпке сверху пристукнул. Зазвякала пробка на скаку, и в щелку между выцветшими красными планками сиденья — нырь, хлюп в воду под лавкой.
Отпил из горлышка, опрокинув. Вкусное пиво, свежее. Спасибо, догадался в магазин зайти. Допил бутылку, вторую открыл.
Эту пил нежадно, с отставом, продлевая удовольствие. Покурил, вдаль глядя. Верку припомнил, какая она нынче утром была. Счастливая, огневая. Кожа тонкая, чистая, в блеклых, чуть приметных уже следах-росчерках купальника старого, где солнце ее прошлым летом не обожгло. Щеки румяные, сочные, коленки полные. Беда, как хороша. Ноет все, тянет, сосет — не забыться бы, разум не потерять. Хоть бы дурнушкой выросла, а то ведь, как на грех, с каждым днем все краше и краше, все опаснее. Скорей бы замуж выдать, с глаз сбыть, подоспела. Вот десятый класс кончит и — можно. Надо Марфе намекнуть, чтоб жениха искала. Годков, правда, маловато, да ведь это как судить. Так-то она, телом, готова. И к материнству и прочему, самостоятельная, рассудительная, упорная, детей сама подымет, если что; сейчас, правда, капризничает, ленится, однако, если судьба хлестнет, задвигается, работать полюбит, куда денешься…
Слышит, хрумк сзади, плеск, снег мнется, чавк — шаги. Обернулся, а это Верка. Легка на помине.
— Дядя Потап! Дядя Потап! — кричит, руками весело машет, по воде напрямки идет.
И Максим с ней, ухажер, помогает, за руку держит. Оба в сапогах резиновых, брюки внутрь, в голенища заправлены. Она в пальто и шапочке вязаной, а он в куртке и — ишь смельчак какой. — простоволосый.
— Там обойди справа, Вер. Тут еще ухнешься, может, и по шейку будет.
— Не будет, — шумит Верка. — Мы здесь каждый день ходим.
— Ну, если знаете.
Прошли и, как и Соков, на сиденье с ногами влезли.
— Тихо, пиво не сшиби, — сказал Максиму, и от греха недопитую, бутылку поднял.
— Потап Иванычу — привет.
— Здорово, ухажер.
— А ты, Потап Иваныч, неплохо устроился, смотрю. Пиво у тебя, — Максим нахально зависть свою показал, даже таким манером выпрашивал.
— На, допей, если не побрезгаешь.
— Да? — меленько как-то обрадовался Максим. — А ты?
— Пей, пей, вон пустая лежит, я уже.
— Ну, давай тогда. Что-то захотелось пивка. — И, взяв бутылку у Сокова, храбренько схвастал: — Да я тебе, Потап Иваныч, за это потом хоть ящик поставлю. Веришь?
— Максим, — по-учительски строго сказала Верка и недовольно покосилась на парня.
— Да ладно, Вер. Тут капля.
— Капля не капля, а все равно.
— Да я конфеткой зажую, Вер. Сигарету выкурю. Не услышишь.
— Ты же знаешь, ты же мне обещал.
— Ну, Вер.
— Хорошо, — тихо, с припрятанной окрепшей угрозой сказала Верка и неуступчиво, резко сошла с лавочки в снег. — В кино я одна пойду. Дай мне билет.
— Ну, Вер, чего ты, чего? — Максим не глядя Сокову бутылку вернул и испуганно, опрометью сам соскочил; догнал и со всегдашней своей робкой храбростью руку Верке на плечо взбросил.
— Так, ничего, — плечом передернула, стряхнула руку его.
Максим за ней, не отпуская, все наклонялся и что-то, оправдываясь, через плечо говорил, успокаивал, видно. Так и ушли.
«А с характером она у нас, прочно на своем стоит, — довольно думал Соков, провожая их взглядом. — Прижмет любого мужика, подомнет, у нее не разгуляется».
И хорошо, что пиво ему у парня отбила. Хоть и отдавал остатки, а все же жаль было.
Теперь, считай, не вернутся, его пиво-то, опять его.
Сам допил. Рукавом губы отер и аж крякнул вольно, до того приятно.
Поглядел, куда бы бутылки деть, да ничего укромного для них не нашел, некуда. На сиденье лежмя кататься оставил. Еще закурил и засобирался домой. Ноги мокрые, стынут.