3
Марфа стряпала, когда Потап пришел.
Спросил с порога носки — переодеть.
Принесла.
Отдал ей заодно ботинки мокрые, чтоб на батарею сушиться поставила, стянул, носки старые; сухими, что Марфа принесла, ноги опревшие обтер, а потом в них и вдел. Вошел в шлепанцы, кепку на вешалку забросил, пальто снял.
На кухню к Марфе пришел.
— Скоро кончишь-то?
— Да начала только. Подсобить хочешь?
— Ну.
И обнял ее сзади, стиснул.
— Да погоди ты, медведь, грудь раздавишь.
— Я ласково.
— Сгорит все.
— Не сгорит.
Потап руками, через плечи Марфы свешанными, завернул краники на плите, выключил.
— Нашел время, — соглашаясь, уступая уже, радуясь ласкам мужа, возражала Марфа. — А обед я когда сделаю?
— Успеешь.
— И Верка прийти может.
— В кино она.
— Так придет.
— Это когда еще.
Развернув к себе, Потап целовал Марфу, мял. Она смеялась доверчиво, тихо, теперь и волнуясь с ним заодно, распаляя его жарким недоверчивым шепотом:
— Ишь, как разобрало. Чегой-то ты, а? Вдруг-то? Любишь, что ли?
— А то как же.
— Ой ли? Третий год, и все любишь?
— Много разве… третий год.
— А то… Да погоди, постелить надо, дверь закрыть.
— Я закрыл.
— Дай хоть руки-то оботру, неслух.
— Это на.
Обождал, покамест она руки сполоснет, и вдруг молодо подхватил под колени, поднял и понес в дальнюю комнату, на кровать.
— Пусти, пусти, дурень. Такую тетку носить, ты чего? Или я против?
— Я ж как лучше тебе.
— Правда? Как мне лучше?
— Ну.
— Стало быть, любишь. Вправду меня одну любишь, Потапушка?
— А то как же.
— Ну, ставь, ставь, принес. Я уж сама теперь.
— Марфа, Марфушка моя.
— Погоди… Да погоди маленько-то, что скажу.
— Ну?
— От тебя, Потапушка, сильно пивом пахнет. Я тебе сейчас принесу чего-нибудь, сжуй. Ладно? И я разденусь пока.
— Ай, да лежи-ка ты лучше смирно. Я нынче сам тебя раздеть хочу…
Спустя какое-то время, понежившись, исцеловав с благодарностью мужа, удивленная новизной его, странной дикой нежностью, силой, Марфа сошла с кровати, мигом оделась и побежала на кухню обед доваривать.
— Ух, качает, Потапушка. Голова кружится, — весело говорила ему через две двери. — Что ты, каверзник, сделал со мной!
— Попить принеси, — крикнул с кровати голый Потап.
— Чаю?
— Воды простой. Только слей, похолодней чтоб.
— Мучит жажда милого, — напела Марфа. — Лечу.
Принесла в запотевшем стакане. Потап выпил духом, стакан оставил и поймал Марфу за руку, потянул.
— Ну, чего ты, чего, — она радостно сопротивлялась. — Глупый. Разобрало-то как. А ночью что мы с тобой делать будем?
— А я откуда знаю?
— Ну, не глупи, пусти руку. Сейчас Верка придет. Да и обеда нет, — отлепив пальцы его, отняла руку, чмокнула в щеку: — Потапушка, любимый мой, — и с песней на кухню пошла. — Одевайся лучше, — крикнула на ходу, оборвав песню. — Что ты весь наружу лежишь? Верка придет, ахнет.
— А я в своей комнате лежу. Пусть не подглядывает.
В наружную дверь, позвонили — нетерпеливо, долгими вытягивающими звонками — Верка частенько, ленясь ключом отпирать, так их наказывала, мучила.
Соков вскочил, метнулся дверь в комнату прикрыть и резво, по-флотски, стал одеваться и прибираться в комнате, чтоб следов не осталось.
4
Верка обедать Олю привела, подругу, — Максима, стало быть, после кино побоку. В комнате у нее закрылись и защебетали о своем, о парнях да о шмутках. Соков слышал, как Верка купальником хвасталась.
Покамест Марфа стряпала, он под душем постоял, избил тело тугими колкими струями — попеременно то горячими, то холодными — вышел свежим, легким, и телевизор включил.
Аккурат из Москвы хоккей шел. Армия (считай, сборная), конечно, прижимала, ну, а «Динамо» отплевывалось, жалило. Тут и болеть нечего, все вперед ясно. Смотреть приятно, спору нет, а азарта никакого.
Вскоре Марфа на стол начала накрывать, здесь, в большой комнате, где Соков телевизор смотрел. Девочек позвала, чтоб помогли. Одна бы Верка, наверное, и не откликнулась, а вдвоем не сразу, но вышли и, не упуская о своем лопотать, принужденно заходили на кухню и обратно, ложки, тарелки, хлеб, ну, и все, что нужно, носили.
Оля постарше Верки на год, школу кончила, в АХО в управлении сейчас. Обогнала, поопытнее. Верка слушает ее, советы ловит, хотя виду не показывает, что учится, отчего-то спорит, противоречит, на своем стоит. Оля не всегда понимает, что Верка не взаправду упрямится и, бывает, по-настоящему сердится, расстраивается. Но ненадолго.