Сели. Марфа в честь выходного (или в честь того, какой Потап с прогулки вернулся, или в честь своей, понятной ей только, женской радости) водочки выставила, сама по рюмкам расплескала, всем разно: Верке чуть совсем, донце прикрыть, Оле побольше маленько, себе рюмочку невысокую сполна, а Потапу сполна стаканчик. Следом борщ по тарелкам разлила. И унесла и кастрюлю, и бутылку. Водку по каплям дает, редко, дает и остатки прячет — то ли побаивается, что Потап запьет (хотя какой запьет, когда уже пятьдесят с лишком, и войну прошел, да и в мирной жизни намыкался, с первой женой-то — не запил ведь), или экономит просто, или радость так вот дробит, считая, пусть по малости, да почаще — водка что-то последний год в магазине не стоит, как привезут, сейчас и хвост до ДК, расхватывают.
— Ну, за здоровье, — сказала Марфа, вернувшись и подсев к столу. — И чтоб Верочке хорошо школу кончить. И чтобы потом учиться дальше пошла. И чтоб замуж удачно вышла (при этих словах смело и строго на Потапа глянула, как бы говоря вдобавок, не пущу тебя, мол, не отдам, и крепость и сила покамест есть с дурью твоей потягаться). И чтоб нас с Потапом Иванычем не забывала. Ну, будем здоровы.
— Будем, — ответно сказал Соков, первым потянувшись чокнуться с Марфой.
Выпили. Оля, похоже, без радости, а Верка с неприятностью, заругалась даже, отмахиваясь — зачем, мол, люди гадость такую пьют.
И — к борщу. Марфа мастерица борщ варить, и сейчас угадала.
— Ты б телевизор-то выключил, а, Потап? — Марфа попросила. — Не глядишь все равно.
— А пусть горит. Счет хоть узнаю.
Соков по привычке, как в столовой рабочей, частил, быстро ел. Однако, когда у комментатора в телевизоре голос рос и поднималось волнение, стало быть, там момент острый, вот-вот шайбу вгонят — тогда ложку на весу, где застигнет, оставлял, голову косил, смотрел. А кончался момент — вновь торопливо ел.
Иногда украдкой на девочек смотрел, на Олю спокойнее, на Верку трусливо как-то, дергано. Сам ругал себя, что духу не хватает прямо полюбоваться. Уж шибко Верка хороша — глазам больно. Да и Марфа видит, чует все. Иной раз, кажется, судит его, иной раз переживает, жалеет, однако видно, что и суд, и жалость, и страдание свое спрятать хочет, не показать. Чтоб — никому. Третьего дня, как поймала, как он, позабывшись, долго и нежно на Верку смотрел, потом ночью, невзначай будто, со смешком каким-то стиснутым, жидким, спросила, уж не влюбился ли часом в дочку. Вроде успокоил тогда, складно солгал. А может, и не успокоил, кто ее знает, может, напротив, разбередил только. Смолчала Марфа, стихла и виду не подала, каково ей. В тишине тогда и сон их застиг, от разговора увел. Утром потом слышал, о чем-то шушукались с дочкой, а вечером обе будто отяжелели под тайной какой-то, под сговором, что ли — поди пойми этих скрытниц, сами-то не говорят. Ясно видел только, изменились обе после того разговора… И вот хоть и видел, что из-за него все, хоть и давил в себе это желание на Верку смотреть, чувствовал страх какой-то, робость, опасность даже, а все равно не мог — тянуло, так и подмывало взглянуть. Лицо ее, и плечи, и колени крал, а потом, спохватившись, воровато, как шкодник мелкий, бессмысленно по стенам глазами водил. И опять смотрел, и опять убегал глазами. Понимал: нельзя так, и, когда не мог удержаться, злился и гнал себя уходить, в одиночестве сбить с себя это, опомниться.
Котлету с пюре съели, компот выпили. Марфа с девочками шутливый разговор завела про мальчиков, какие у них нынче кавалеры плевые. Веселее, вольнее сделалось. Однако хоккей по телевизору кончился, закрутился в обруче известий шар земной — «Международная панорама» началась, и девчонки отвлеклись, перестали Марфу слушать. Соков потянулся выключить, но Верка сказала, не надо, дядя Потап.
— Политику-то вам зачем?
— Ты не понимаешь, — сказала Верка. — Там людей показывают, улицы.
— Шмутки, что ли?
— Как одеты, дядя Потап, как одежду носят. А не шмутки.
— Что тут разглядишь? Толпа, бегут все.
— Мы увидим, — сказала Оля.
— Верунь, — сказала Марфа, вставая из-за стола. — Тебе посуду мыть.
— Ой, ма… А ты?
— Вот, опять я. Нет, я мыться пошла. Вы с Ольгой на пару. В четверо рук мигом справитесь.
— Мы потом, ма, ладно? Посмотреть хочется.
— Потом у вас цирк, «В мире животных», «Клуб», и пойдет, знаю вас, не оттащишь. А посуда грязная стоять будет, тараканы пойдут.