— Ну, ма, — капризно затопала ножками Верка.
— Поднимайтесь, поднимайтесь.
— Всегда так. На самом интересном месте, — обиделась Верка. — Пошли, Оль? Пока он, — показала на обозревателя на экране, — разговаривает.
— Фартук мне дашь?
— Даст, даст, — сказала Марфа.
Девочки отодвинули стулья и, сколько посуды в руках взять могли, на кухню понесли.
— Ну, и я тогда, — сказал Соков. — Покурю и спать лягу. Разморило что-то.
— В комнате курить будешь? — осудила Марфа. — Ты же обещал.
— Разреши ради праздника. Я проветрю потом.
— Проветришь. Табачище этот так в стены въедается, никакими силами не выгонишь.
— Не ворчи. Сегодня хороший день был.
— И правда, — Марфа, вспомнив, оттаяла; подошла, склонилась, обняла мужа. — Прости меня, дуру. Делай, как знаешь. Мне тоже искупаться надо.
Потап ее за шею пригнул. Нашел губы, накрыл своими.
Оля за посудой из кухни пришла. Рассмеялась, увидев целующихся, и ни с чем назад убежала.
— Ну, иди спи. Постелить тебе или так ляжешь?
— Да так.
— Милый ты мой, родной, — зашептала Марфа. — Не могу без тебя, Потапушка. Умру.
— Умрет она, — довольно улыбался Потап.
Ласково отнял ее от себя — ступай, мол.
В спальне Соков дверь за собой прикрыл, закурил и, не раздеваясь, только шлепанцы скинув, на кровать прилег.
Лежал, дым пускал, на потолке пятна разглядывал, в блюдце на ощупь пепел стряхивал.
Все Верку перед собой видел.
Придавил остаток от сигареты, к стене отвернулся и глаза закрыл, чтобы уснуть, прогнать Верку, не думать, не видеть.
Не отпускала. И в дреме близко была, и во сне.
В луга водила, в леса, когда спал. В речке вместе купались. Куда-то в поезде ехали. А потом из какого-то страшного большого огня спасались…
— …дядя Потап, дядя Потап.
Очнулся.
Верка стоит, лицо ее наклоненное — будто из того же дикого, больно-страшного сна.
Нет, догадался — будит.
— Мы на танцы, в клуб. Мама к Ветлугиным ушла, у тети Пани приступ опять, Соня прибегала, просила помочь. Ты один остаешься.
— Вечер уже?
— Ага. Тебя запирать?
— Не надо. Я встану сейчас.
— Ну, пока.
— Ладно, ступайте. Спасибо, что разбудила. А то ночью бы мучался.
— И я так подумала.
— Правильно.
— Умойся… Смешной ты все-таки.
И ушла вместе с Ольгой.
Соков сел на кровати, ноги свесив. Потряс головой, словно отгоняя то, что во сне нажил.
Встал. На кухне чаю холодного сглотнул. Лицо сполоснул. И закурил.
Вернулся, телевизор включил. Но и минуты не посмотрел — выщелкнул. Послонялся еще по квартире, пока сигарета не кончилась, и — в прихожую, одеваться.
5
Сначала ДК с тылу обошел, от окна к окну, держась вплотную к дугообразной спине его. Ладони ребром на оконные стекла ставил, козырьком сверх-обок лица, знакомых выглядывая.
Свет яркий внутри, молодежи много, вырядились все. Парни у подоконников жмутся, курят втихаря. Заслоняют. Стучал им пальцем, чтоб отошли — бесполезно.
Раз показалось, будто Верка мелькнула. Заспешил вдогон к другому окну, да ненароком в лужу наступил, черпанул опять обоими башмаками. Пока чертыхался да стряхивался, Верка (если это она была) убежала давно.
Вышел к фасаду освещенному, в колоннах обтертых, засаленных. Тут парни подвыпившие паслись, кучками. Курили-рядили свое.
Внутрь заглянул, в прихожую, где кассы. В дверях контролером сегодня Федулов Иван стоял. Он еще с лета Сокову за батарею отопительную задолжал. Увидел, завилял хвостом.
— Ты чего, Потап? Здорово.
— Здорово, — Соков в проем кепку сунул.
— На молодежь глянуть?
— Да нет.
— А то иди, задаром пущу.
— Я и заплатить могу. Не бедствуем.
— Зря-то зачем? Все экономия.
— Полтинник твой, что ли?
— А что? Уже не деньги?
— Да деньги. Я не о том.
— А я о том. Если стоять буду, всегда пущу. Понял? Хочешь концерт, хочешь танцы.
— Не охотник я, Иван, — Соков недовольно поморщился, не любил он этого мелкого торгашества. — Моя-то здесь?
— Меньшая?
— Ну.
— Тут. С Гусевым-старшим.
— С Максимом, стало быть.
— С им.
— Ну, пусти, если разрешаешь. Обогреюсь хоть, обсохну. Вон опять черпанул, — и на ботинки кивнул.
— Сыро теперь, топко. Да… Раздеваться-то станешь? А то в зал так нельзя, заругают, — Федулов, как уговор сладил, заискивающий свой тон переменил на привычный (когда на этом месте стоял) — тупо начальственный, строгий.