Соков перестал танцевать и руки опустил. Глазами зашарил поверх ее головы. Лицо растерянным сделалось, жалким — не понимал, за что его так ударили. И весь как-то сник, сгорбился и посерел.
— Ну, что ты? — Верка впервые за весь вечер искренне заволновалась. — Что я такого сказала-то? Что? Новость для тебя разве?
Соков опустил мягко руку ей на плечо и, отвернув голову, сказал:
— Танцуй, Вер. Танцуй.
И раздавленно, не замечая тычков танцующих, стал выбираться из круга.
6
Дома переоделся, поставил ботинки опять сушиться, носки простирнул, повесил на горячую трубу в ванной.
Пусто. Марфа еще от Пани не вернулась.
Заслонялся по комнатам. Курил, переживал.
Нехорошо. Прямо хоть из дому беги.
А куда уйдешь? Некуда.
К Татьяне, первой жене, в Новокузнецк? Прийти, пожалеть?
Нет, не жалко ее, нет. Ничего не осталось к ней, кроме досады. Не жил — мучался. И что — опять в петлю? Нет, что отрублено, того не вернешь. Ушел и ушел. Детей, правда, жалко, но ничего, большие уже, на Кольку два года осталось платить, на Павлика четыре. Проведать съезжу, а жить — нет.
Да и не ждут его там.
И куда тогда? К Сеньке, дружку? Санитаром к нему, как в вытрезвителе?
Некуда. Даже на время, чтобы снова в себя прийти — некуда.
Вот напасть-то. И откуда навалилось? Зачем?
И Марфа хорошая, любимая. Славная баба, добрая, умная — жизнь, считай, прожил, а не знал, что такие бывают. И хозяйка знатная, дом крепок. И работа интересная, душу задевает, кормит сытно.
Опять менять?..
Соков чай себе приготовил. Со стаканом в большую комнату пришел, телевизор включил.
По четвертой программе фильм шел. Стреляли, на конях скакали, басмачей, что ли, ловили. Только стал забываться маленько, как в дверь зазвонили. Всполошно — Веркин почерк.
Нехотя, решив, что разговаривать с ней не станет, открывать пошел.
Она, точно. Влетела — пальто распахнуто, лицо озабоченное.
— Там Максима сейчас изобьют.
— Где?
— Внизу, у подъезда. За нами от клуба увязались, четверо. Не пускают его, бить хотят.
— Ну, это мы не допустим, — Соков, как был в тапочках, так и заспешил на улицу. — Сиди дома, — Верке наказал. — Не выходи.
И спустился с третьего этажа.
Успел, аккурат к разгару.
— А ну, посторонись!
Всех узнал, четверых, да и они его узнали. И разбираться не стал что к чему. Растолкал, Максима сгреб и за себя спрятал. Рявкнул, чтоб шли по домам, и вдобавок для острастки матом, как соусом, полил. Осерчал вроде, гневный. А про себя: дохляки, шум один. Нет-нет, да и вниз глянет, чтоб посуху, по твердому ступить, в тапочках.
Остыли малость, свяли. Никитка Нужин, самый из них паршивец, забубнил, храбрясь теперь так только, из остатка, чтоб среди солдат своих цену не потерять.
— Все равно… Ты, Потап Иваныч, не знаешь, какую падлу защищаешь.
— Я те по ушам-то. Ишь какой.
— Увидим. Не сегодня, так завтра отловим. Хана ему все равно.
— Ты остудись, Никитка. Я тебе вот что скажу. Пальцем тронешь его, со мной будешь дело иметь. Уразумел? Отцу, матери жаловаться не стану, даже милицию не позову. Сам тебе башку отверну. А ты меня знаешь, я зря обещать не люблю.
— Ладно, увидим, — дернул щекой, прищурился мстительно и вылепил: — Сам, что ли, хапнуть хочешь?
— Чего? — взъярился Потап.
— Что слышал, — Никитка глаза опустил, носком ботинка, ткнув, с хрупом отколупнул кусок наледи. — И тебя, Потап Иванович, не обойдем, учти.
— Ну-ка повтори. Не понял я что-то.
— Ладно, не понял он.
— О чем ты?
— К Верке не суйся, вот о чем.
Соков улыбнулся кисло, подшутил:
— Да я отец ей, милый ты мой.
— Знаем. Все мы ей такие отцы, — буркнул Нужин, и солдатики его с запозданием, вразнобой прыснули. — Не твоя она, вот и не суйся. А то…
— А то?! — Соков, метнувшись, прихватил Никитку за отвороты куртки. — Сопля на морозе, — притянул и задышал в лицо. — Угрожать? Мне? Ах ты погань. А ну, пошел отсюда, — и с силой пхнул его от себя. — Чтоб духу твоего здесь не было. К Верке подойдешь, пришибу. Недоделок. Понял меня?
— Ладно, испугал, боюсь я тебя, как же, — стихшим голосом промямлил Нужин, поправляя смятый ворот. — Сам берегись теперь… Жди, мы тебя предупредили, — мотнул головой, и все четверо, сбившись кучкой, не спеша потопали прочь.
— Спасибо, Потап Иваныч, — запинаясь, слова проглатывая, говорил Максим, когда они по лестнице вверх поднимались. — Спасибо. Если б не ты, они б мне кишки выпустили.