— Спаси… Кит! — запросил парень, чуя, что не убежит.
— Заворачивай, балда! — кричал сзади Нужин. — Заворачивай, прикроем!
Сблизившись с беглецом метров до полутора, Соков, резко толкнувшись, рыбкой, влет бросился парню в ноги. Зацепил, сшиб. Парень задергался, вырываясь, но Потап держался ухватисто, цепко. Подтянул за сапог, перехватил за брючину и, лежа, по-пластунски, подтянулся, накрыл. Парень тоненько запищал. Потап сел верхом на него, смахнул с негодяя шапку и, взяв в кулак косматую гриву, чувствительно покунал его носом в шершавый сизый наст. Наевшись досыта, парень заныл: уа-аг. Потап встал и вытянул за волосы, поднял его за собой.
— Ты чей? — тряхнул. — Фамилия? — и руки ему сзади свел, сжал.
Парень одышливо фыркнул, пытаясь сдуть налипший к щекам снег, молчал.
— Ну! — еще тряхнул. — Отвечай, дрянь такая!
— Тихо, Потап Иваныч, тихо, — услышал вблизи голос Нужина. — Не в милиции пока.
Соков огляделся. С палками, с обломками сучьев, они стояли, держась по кругу, шагах в трех.
— Ты в своем уме, Никитка? Мы же с отцом твоим душа в душу. А ты мне грозишь? Да стоит мне шепнуть ему, чем ты занимаешься, на тебе живого места не останется. Знаешь ты это, дурошлеп?
— Витьку отпусти.
— Сперва по шее дам. Ему и тебе.
— Руки коротки.
Соков оглянулся туда, откуда гон начал. Максим, криво напялив куртку, стоя, испуганно, смотрел в их сторону. Потап замахал ему, подшептывая: уходи, беги домой, уходи. Максим, обрадованно кивнув, повернулся и зачастил по целине; выйдя на тропу, побежал, не оглядываясь.
— Драпает, Потап Иваныч, — усмехнулся Нужин. — Жених ваш. На всех парах.
— Не тебе его судить, Никитка. Что ж ты не один на него пошел, а? Собрал гавриков, так любого запугать можно.
— Один на один я бы его вообще уделал. Костей бы не собрал.
— Еще и хорохоришься, правильно. Трус поганый. Всё скопом или исподтишка норовишь. Кто ты? Трус и есть.
— Ну, ты! — осклабился Никитка. — Полегче.
— Отпусти, дядя Потап, — запищал Витька.
Соков мотанул его вновь:
— Фамилия, ну? Витькой тебя зовут, все равно же найду, дурень.
Нужин что-то пошептал своим, кивком приказал, и парни подступили ближе.
— Брось Витьку, хуже будет, — грудь Нужина вздымалась от злого волнения, верхняя губа искривилась и поднялась, как у пса рычащего.
— Кто он? Чей?
— Наш.
— Давай на обмен, ладно. Иди вместо.
— За фигом?
— Отлуплю, и домой пойдем.
— Сам нарываешься, Потап Иваныч, учти.
— И ты учти, Никитка. Давно просишься. Заработал.
Парни подступили. Соков понял, что ничего он не добьется, пока заводилу не схватит.
— Эх, заразы вы, — шумнул и пошел, толкая взашей перед собой Витьку, целя на Нужина. — Любого прибью! Церемониться с вами — смирно стоять! Ну, Никитка, давно я до тебя добираюсь. Сейчас ты у меня…
Он не договорил. Сзади его ловко подсекли — как он давеча убегавшего. Упал нехорошо, на бок, однако Витьку не выпустил, увлек за собой; забарахтался в ломком снегу, извернулся и сверху на Витьку опять навалился. А его уже стаскивали, пыхтя, налетевшие парни, тянули за ноги, пальцы старались от Витьки отлепить, выламывая. Соков грозил, матерился, Витька визжал под ним. Сопели, ругаясь, парни. Нужин руководил:
— Шею ему, Колька! Шею!
Тонкая жилистая рука скользнула под подбородок, Сокову рывком запрокинули, вывернули на сторону и назад голову, стиснув горло. Он прогнулся, привстал невольно, хватку ослабил и, разом, выпустив Витьку, рванул через себя за хобот верхнего. Налетел, развернул и наподдал как следует. Вскочил и, перешагнув через Витьку, метнулся к Нужину. Тот замахнулся обломком, а ударить с маху оробел, опустил несмело, с отказом — Потап легко перехватил, вырвал и отшвырнул в сторону. Поймал Никитку за подол куртки, подтянул и не раздумывая врезал. Нужин вскинулся, подлетел и, с шумом вспоров наст, шлепнулся навзничь.
— Бей его! — загалдели. — Бей!
Кто-то дрыной шарахнул его сбоку по ногам. Соков вскрикнул — прострелило болью в коленной чашке и отдалось по всему телу. Он скрючился, охнув, переломился и грузно ткнулся в снег, осел. Его палкой саданули по горбу, потом ногой в живот, в грудь, в пах, и чем-то тяжелым по голове — все отуманилось, оторвалось и зашаталось, закружилось, как на плаву, в невесомости, без опоры и связи: корявые деревца, перепаханный снег, чьи-то ноги в замызганных сапогах, искаженные, как в кривом зеркале, фигуры, давящее небо, черные, острые ветви, а голоса и звуки, удаляясь, делались неприметнее, глуше, мельче, потом стало тихо, совсем тихо и пусто, и свет померк.