Понедельник
1
— …Мы на минуточку, доктор, — умоляла Марфа. — На одну минуточку. Глянем, как он, и назад.
— Я же вам русским языком объяснил: он еще слаб, в бинтах, и говорить с вами не сможет, даже если бы захотел.
— Господи, доктор, а нам и не надо говорить. Он в общей теперь?
— Да?
— Значит, легче ему? Ну, этот, как его… кризис миновал?
— И что?
— Пустите, пожалуйста. Мы ведь хуже не сделаем. Помолчим, поглядим, сейчас и назад. Поймите нас, доктор.
— Я-то вас понимаю. Вы меня понять не хотите.
— Нам бы успокоиться, глянуть на него только. Вы же давеча обещали.
— Обещал. Если позволит состояние больного. Так вот оно не позволяет.
— Разве плохо ему?
— Да нет, ей-богу, с ума сойти с вами можно. Повторяю: он идет на поправку, но, к сожалению, не так быстро, как нам и вам бы хотелось. Потерпите немного. Загляните в конце недели, скажем, в пятницу.
— До пятницы я умру, доктор.
— Я вижу, мы напрасно теряем время. Извините. Всего хорошего, до свиданья.
— Уфф, — сердито топнула Марфа, когда врач, пройдя скорым шагом коридор, свернул за угол. — Айда, Верк. Не могу я больше.
Верка, чуть поотстав, шла следом.
— Здравствуйте, сестричка, — сладенько заговорила Марфа с медсестрой, сидящей за столиком под горящей лампой. — Я к мужу. С дочкой. Доктор разрешил, сейчас только с ним говорила.
— К кому?
— Да к Сокову.
— Разрешил? — удивилась медсестра.
— Сказал, только не засиживайтесь, быстренько.
— Странно. Соков же у нас еще не говорит. Ему и бинты не сняли.
— А мы, милая, помолчим. Где его койка?
— Вторая слева, от окна.
— Спасибо, найдем.
И, приоткрыв дверь, потянула за собой Верку.
2
Двое из шестерых несчастных в палате, как видно, были старожилы, теперь миновавшие пик болезни, у них шло к выписке — один, приветливый, спокойный, с легкой улыбкой на усталом лице, прогуливался на костылях по проходу, другой, как йог сидя на койке, с интересом в шашки сам с собой играл, думал над очередным ходом, потом культей передвигал и снова думал. Остальные тяжелые, увечные. Мужа Марфа сама бы нипочем не нашла, хорошо, сестру догадалась спросить. Лежал он на высоких подушках, полусидя. Белая в бинтах, страшная голова со щелками для глаз и рта, руки поверх одеяла, правая живая, в просторном рукаве казенной рубашки, левая неподъемная, толстая, не помещавшаяся в рукаве, в гипсе.
— Здравствуйте, — шепнула Марфа, оглядевшись, и, неслышно ступая, потягивая за собой оторопевшую Верку, подошла к койке мужа.
Больной, что на костылях ходил, пододвинул стул ей, предложил сесть. Верка, очнувшись, второй сама себе принесла. Соков, узнал их, промычал что-то, прохрипел горлом и здоровой рукой пошевелил.
Марфа, присев на краешек стула, сейчас и всплакнула.
— Как же это? Страх-то какой. Что они с тобой сделали…
— Мам, ну, мам, — одергивала ее Верка. — Ну, что ты, неудобно, перестань.
— Ой, Потапушка, милый ты мой.
— Ну, мам, мамка. Перестань. Мы же спросить пришли.
Соков кисть приподнял и пальцами пошевелил — мол, ничего, все в порядке, не реви.
— Прости, — спохватилась Марфа. — Это я так. Испугалась, не совладала… Нам, Потапушка, спросить тебя надо. Мы потихоньку сюда, без спроса, торопимся, того и гляди, выставят… Да не знаю, можно ли? Спросить-то?
Соков глаза прикрыл — валяй.
— Ой, погоди, чуть не забыла, — засуетилась Марфа. — Мы тут тебе гостинцы принесли. Эта твоя тумбочка?.. Ничего, не спорь. Ты на поправку идешь, доктор сказал. Скоро бинты снимут. Здесь шоколад да компот, не портится… Ну вот, — закрыв тумбочку, снова села. — О чем я тебя, Потапушка, спросить хотела… В суд на бандитов подавать или нет? Нужин, сам, Семен Гаврилыч, чуть не каждый день приходит, просит, чтоб не подавать. Говорит, тебе все равно судом не поможешь, а своего он шибко наказал, сына-то, Никитку поганого. Прощения у тебя просит, зеленый весь, страдает. Еще Калинников ходит, Захар Матвеич из четвертого цеха, потом мать Сережки Дыдко, да, считай, все приходили, тоже упрашивают… Ну, как скажешь? Подавать или нет? Тут, видишь ли, еще из милиции торопят… Что ты? Не понял?