— Я вас благодарю, — сказал он, обращаясь попеременно ко мне и к мужчине. — Большое вам спасибо.
Повернулся и по-детски, вприпрыжку побежал к эскалатору.
Любитель классики
Шла обыкновенная торговля — около десятка покупателей теснилось у стола. Вопросы, вопросы. Что-то отвечаю. Подчас не задумываясь, машинально. Со стороны чей-то мужской голос. Спокойный, добродушный.
— Пушкин у вас есть?
— Нет.
— А Лермонтов?
— Нет.
— А Тютчев, Блок, Пастернак?
— Нет.
— А Шекспир?
Наконец я понял, что спрашивает неспроста. Очнулся, вылез из сдач, из своей обыкновенной механики, отыскал глазами того, кто так интересуется классикой.
Старичок, бородка, седой.
— А Толстой, Бунин, Достоевский?
Я стоял и смотрел на него — растерянный, не находя, что ему на это ответить. Некоторое время он тоже смотрел на меня — не без самодовольства, с едкой полуулыбочкой, наслаждаясь моим замешательством.
Затем сказал:
— Всего хорошего, молодой человек.
И вылез, выдрался из чужих плеч, локтей, спин и, удовлетворенный местью, с чувством одержанной победы ушел.
Женская грудь
Подошла цыганка. Красивая, редкий теперь тип — легкая полнота, пышность, округлость; одета пестро, но аккуратно, без той отталкивающей, какой-то грязной небрежности, свойственной изможденным уличным зазывалкам; глаза, брови, посадка головы — классические, она как бы сошла со страниц знаменитых книг.
— Дорогой, книгу дай такую, чтобы плакала.
— Выбирайте.
— Неужели есть у тебя?
— Таким глазам — зачем слезы?
— Ай, золотой, какой умный. Сейчас книгу у тебя куплю.
Изящным движением опустила руку в вырез платья. И — замешкалась, нахмурила брови. Пробормотав что-то по-своему, вынула, выложила поверх платья грудь.
Я обомлел. Темно-розовый сосок нахально уставился на меня.
Фыркнула рядом какая-то маленькая женщина, покупательница.
А цыганка говорит:
— Прости-извини, дорогой. Деньги затеряла. Ай-ай, я пропала, что делать мне. — И внезапно посветлела лицом. — Тут, тут, здесь, вот она, золотой мой, нашла, — достала и показала десятирублевую купюру. — Теплая, видишь? От самого сердца, золотой мой.
Не спеша убрала грудь на место и стала смотреть книги. Маленькая покупательница хихикала. Я все еще не мог успокоиться.
— Это, дорогой, про войну?
— Да.
— Фи! Зачем про войну? Не надо. Про любовь покажи. Давай, покажи, золотой. Знал любовь, а? По глазам вижу, знал. Вот и покажи.
Я показал.
— Ай, молодец, ай, умный какой.
Покрутила, осмотрела. Внутрь не заглядывала. Словно не книга в руках — кофта, платок, брошь. Выбрала в яркой атласной обложке.
— Хорошо, эту возьму. Посмотри быстренько, золотой, сколько стоит и сдачу дай.
Я дал.
— Какой милый, умный, красивый. Потом зайду и еще куплю. Не забывай.
— Не забуду, — идиотская улыбка не сходила с моего лица. — Заходите. Всегда буду вам рад.
Она театрально, в пояс поклонилась мне и, уходя, одарила нежным, обещающим, влюбленным взглядом.
Я, должно быть, сиял и после ее ухода. Ее манеры, речь, напор — все будто врезалось в меня. И особенно не мог забыть, как она вынула полную красивую грудь.
— Молодой человек…
— Да, слушаю вас.
Это была та маленькая, невзрачная женщина, всю нашу встречу с цыганкой простоявшая поодаль и брезгливо фыркнувшая при виде обнаженной груди.
— Она ведь деньги вам не отдала.
— Как?
Я посмотрел. Точно. Красненькой в кулаке моем не было. Значит, я просто отсчитал ей девять рублей с копейками и подарил книгу.
Растяпа. Клюнул. Ровно женской груди никогда не видал.
Расстроился необычайно. Неприятно, когда делают из тебя дурака. Да и денег, конечно, жаль.
— Что же вы мне раньше не сказали? — набросился я на женщину. — Почему, черт возьми, молчали?
— Дааа… Она мне под столом кулак показывала. Угрожала.
— Эх, вы, — покачал я головой. — Цыганки испугались.
Покупательница стояла и сочувственно смотрела на меня.
— Как же вы теперь? Ведь целых десять рублей.
— Из своего кармана. Как же еще?
— А у вас есть?
Меня раздражало, что она лезет с помощью.