— Есть еще экземпляр?
Я ответил, что нет, к сожалению, это последний.
Тогда опоздавший всполошно заерзал, завертел головой и вдруг метнулся и в свою очередь тоже взялся за книгу.
— Отстаньте, — сказал тот, что взялся первым.
— Нет, это вы отдайте.
— С какой стати? Я взял, и она моя.
— Нет, не ваша. Я первым ее увидел.
— Докажите.
— А что мне доказывать? Увидел, и все. Дайте сюда.
— Не дам. Товарищ продавец, скажите ему.
— Я первым увидел, честное слово, я бумажник искал, а он перехватил.
Разгоряченные, сердитые, они оба с надеждой смотрели на меня, буквально по рукам связанные книгой. Я пожал плечами: мол, я вам не судья.
— Слушайте, что вы схватились? Это безобразие, честное слово.
— Не отдам. Это вы отдайте. Я первым ее увидел.
— Я сейчас милицию позову.
— Зовите. Очень хорошо. Восстановим справедливость.
— Да какая тут к черту справедливость? Отдайте, говорю.
— Не отдам: Это вы отдайте.
Дергали, тянули, пыхтя и ненавидя друг друга. А я не знал, как уладить дело. Их мог бы помирить второй экземпляр, но у меня его не было… Между тем у них шло к ссоре. Они уже подталкивали друг друга плечами, грудью, локтями.
— Товарищи, — вмешался я. — Не знаю, кто из вас прав, но кто-то должен мне за книгу заплатить.
— Пожалуйста, — согласились они оба разом и, не оставляя держаться за книгу, спешно, наперегонки выложили по рублю.
Я отсчитал и приготовил сдачу, покуда еще не зная, кому из них отдать.
А они вновь схватились препираться. Один стал энергичнее толкаться, а второй, осердившись, размахнулся и звонко шлепнул неприятеля ладонью по лицу.
— Вот тебе, раз ты русского языка не понимаешь!
Тот, похоже, не ожидал, дернулся и ощупал щеку, выпустив книгу. Но сейчас же опомнился, тряхнул головой, рыкнул и бросился на обидчика.
Они неумело, неуклюже стали размахивать руками. Один отбивался книгой.
Стол мой окружили любопытные, наблюдая, чем все кончится.
Я вышел и встал между ними.
— Дайте сюда. — И они, тотчас оставив нелепую свою драку, книгу мне послушно отдали. — Не умеете вести себя, не получите. Ни вы, ни вы. Забирайте свои рубли, — и ушел на свое место.
Пыхтя и отдуваясь, сдерживая месть и ненависть, опять подошли. Стоятг ждут. Смирные, виноватые. А я с ними как с нашкодившими малыми детьми:
— Кто приличнее будет себя вести, тому и отдам.
Они взялись поправлять одежду, застегиваться.
— Но я же первым ее увидел.
— Это не считается. Важно, кто первым коснулся.
Я видел, что они не уступят друг другу.
— Вот что, товарищи. Пожалуй, я отдам ее кому-нибудь другому. Ни вам, ни вам. Забирайте свои рубли, вы мне мешаете работать.
— Нет! — вскричал вдруг тот, кто первым ударил. — Нет! Вы не сделаете этого! Моя книга, моя! — Я видел, что он дошел, распустил нервы, поплыл, но не думал, что до такой степени; задрожал, раскрыл рот и внезапно упал грудью на стол и выхватил у меня из рук книгу; толкнулся назад, согнулся и, с хрипом, где-то под коленями сердито порвал ее пополам. — Вот! Никому так никому! — и, тяжело дыша, выложил на стол две стопки россыпи.
Второй покупатель потерянно смотрел, как сквозняк поднимает и перебрасывает страницы погибшей книги.
— Идиот! — сказал он и покрутил пальцем у виска.
— Сам ты… дубина!.. А ну, идем! Идем со мной. Выйдем, — и принялся короткими тычками подталкивать недруга в плечо.
Тот нахохлился, поджал губы.
— Идем, кретин. Выйдем.
— Еще посмотрим, кто кого.
— Посмотрим. Зачем разорвал-то? Идиот.
Перепихиваясь, как школьники, они двинулись к выходу.
— Товарищи! — позвал я. — Кто из вас деньги оставил?
Но они не слышали. Их теперь занимали проблемы поважнее.
Самопожертвование
В толпе шла обыкновенно раскованно, смело, весело (прекрасно сознавая, что молода и хороша собой), гордо, независимо вскинув голову и то ли напевая что-то, то ли проборматывая стих. Останавливаясь, всякий раз одинаково щедро улыбалась: «Здрасьте» и, посмотрев, что на столе есть из поэзии, с той же улыбкой прощалась: «До завтра». Должно быть, студентка дневного вуза. Купила у меня как-то Твардовского, потом Смелякова.
А однажды будто невзначай, безверно поинтересовалась:
— Когда же у вас будет Ахматова?
— Анна Андреевна?
— Она самая.
— Надейтесь.
Я сказал «надейтесь» безо всякой мысли, просто чтобы что-нибудь сказать, хотя, наверное, и не случайно, потому что мне нравилось, что она каждый день на минуту-другую останавливается возле стола.