Жильцы общежития не стеснялись выдавать свое присутствие. В радиусе двухсот метров вокруг были слышны крики, смех, мусульманские молитвы, песни черногорцев, партизанские марши, классические звуки скрипки, ссоры, снова смех. Дрянные монопроигрыватели, которые нужно было заводить вручную, коверкали все ноты. Треснутые пластинки выбрасывали из окон вместе с газетами, журналами с мягкой порнографией, старыми учебниками, ботинками без подошв, пивными бутылками и баночками из-под йогурта. Чем ближе подходишь к общежитию, тем толще становится слой мусора под ногами. И понимаешь, что приближаешься к прибежищу интеллектуалов – бедные студенты, которым пребывание здесь обходилось всего в шестнадцать немецких марок, влачили существование как узники, у которых не хватало времени на освобождение под залог.
Бумаги уносило сквозняком. Близорукие студенты выглядывали из окна и пытались угадать, где приземлятся их конспекты. Но поскольку город располагался на равнине, а всего в нескольких сотнях метров протекала Данубе, вокруг общежития дули сильные ветра, и к тому моменту, как студент спускался на улицу, ветер уносил драгоценные записи, от которых зависели оценка на экзамене и будущее студента.
В общежитии людей было почти вдвое больше, чем кроватей. В некоторых комнатах с тремя кроватями жили восемь человек – трое на законных основаниях, а пятеро незаконно. В соседней комнате рядом с Иваном, где также располагались три кровати, жило шестеро студентов, в основном с факультета психологии. Они вели весьма богемный образ жизни – бросали мусор в угол и игнорировали его. Куча мусора росла, занимала уже половину комнаты, потом и вовсе оттесняла жильцов к дверям, и только тогда они выкидывали большую часть отходов в окно.
Перед Первым мая органы санитарного надзора устроили в общежитии проверку, и рабочие в синих спецовках убрали весь мусор. Шли разговоры даже о закрытии общежития. Большинство студентов надеялись переехать в модные стеклянные здания в новой части университетского городка, где были комнаты на одного-двух человек и проживало много хорошеньких девушек. Тамошние студенты лучше одевались, были более серьезными и обладали большим чувством собственного достоинства, приличные, умные, прилежные – по крайней мере такими они хотели выглядеть в глазах девушек. Иван пришел к выводу, что культура – это всего лишь способ ухаживать.
Перед экзаменом по анатомии Йово и Иван зубрили всю ночь. Холодным утром они вошли в аудиторию, стуча зубами. Поскольку это был первый день тридцатидневной сессии, то в небольшом амфитеатре сидело почти пятьдесят человек, чтобы выяснить, что же их ждет дальше. Первой пошла молодая женщина, выбившаяся из сил после круглосуточной зубрежки. Она была так испугана холодной и требовательной манерой экзаменатора, что упала в обморок, застряв на первом же простом разминочном вопросе: нужно было всего лишь перечислить все ветви аорты. Ее вынесли и побрызгали на нее водой, а профессор прокомментировал:
– Лучше она провалится, чем куча народу умрет под ее скальпелем. С такими нервами нельзя становиться врачом.
Следующим пошел Йово. Покончив с практической частью в лаборатории, Йово бойко отвечал на вопросы, но перевирал произношение некоторых латинских слова, и Радулович остановил его:
– Погодите, эту крепость нельзя брать штурмом. Еще раз и помедленнее.
Йово сбился с ритма и начал запинаться.
– Разве вы не учили, латынь в школе?
– Четыре года.
– Тогда почему не выучили? Что же вы вообще делали в школе?
Так, вопрос за вопросом, Радулович подорвал уверенность Йово.
– Я вижу, что вы не думаете. Вы просто зазубрили, и все. И что вы будете делать со всей этой информацией? – Затем Радулович описал вывих плеча. – Как вы поступите, если к вам обратится пациент с таким вывихом?
Йово задумался на секунду, а потом ответил:
– Утешу его.
– Я хотел бы завалить вас прямо сейчас, хотя и пообещал, что все, кто сдал зачеты, сдадут и этот экзамен. Вы не стоите того, чтобы ради вас нарушать слово, так что я натяну вам троечку. А теперь – с глаз моих долой!