Красноватый свет от спички осветил лицо Петра снизу, поблескивая в его ноздрях, как свечи в тыкве в канун Дня всех святых, края век просвечивали насквозь, а лоб оставался темным. Петр откинулся на стуле и глубоко затянулся, так что кончик сигареты замигал, как стоп-сигнал, после чего закашлялся и воскликнул: «Гребаное солнце!» Он выкрикивал и другие фольклорные ругательства, упоминая при этом различные планеты и другие космологические объекты, святые тоже не остались без внимания. Успокоившись, Петр попросил Ивана постучать его по спине. Иван ударил.
– Сильнее! – велел Петр. – Какое-то упрямое дьяволово отродье засело у меня прямо в глотке. Выколоти его оттуда, черт подери!
Иван ударил изо всех сил, чуть было не повредив себе запястье.
– Вот так-то лучше! – сказал Петр. – А ты-то, мать твою, как? Я тебя с самого детства не видел.
– Но мы же вместе играли дуэтом пару лет назад? Это не считается?
– Так я об этом и говорю. Такое чувство, что это было так давно, практически в младенчестве. – От дыхания Петра разило анчоусами и желудочной кислотой. – Я простудился в этом гребаном поезде. Окна-то были открыты. Короче, я подпевал ветру, и тут у меня чуть кишки не взорвались. Мне показалось, они вылезают из моего рта, и когда из меня полилась какая-то розовая вонь, я решил, что это мои внутренности. Я поблевал через окно, а потом облевал все купе и перешел в соседнее. И черт знает сколько. И вместо того чтобы сойти с поезда в Бановой Яруге, я проспал и очнулся уже на австрийской границе, в двухстах милях от нужной станции! Ха-ха-ха! – Петр снова зашелся кашлем, и Иван хорошенько поколотил его по спине, чтобы рассказ мог продолжиться. – Вот такие дела. Хотел съездить домой, повидать братьев, сестер, друзей и родителей, и чуть было не уехал на Запад! Когда таможенник потряс меня за плечо и попросил паспорт, я готов был подчиниться. Я пошарил по карманам в поисках паспорта, забыв, что у меня его никогда и не было. Я решил, что, возможно, это офицер военной полиции, который упрячет меня за решетку за дезертирство. Я не понимал, что я уже больше не солдат Он вывел меня из поезда. Все было забрызгано моей блевотой, все десять сидений, и я был этим горд. Офицер допросил меня. Я попытался отвечать связно и посчитал, что секрет такого рассказа – это длинные предложения, чтобы зараз сказать все, что у тебя на уме, и все, что хочет услышать твой собеседник. Секретарь печатал за мной на машинке двумя пальцами, которые напоминали двух дятлов. Причем пальцев было даже не видно до тех пор, пока я не замолкал в поисках нужного слова, и тогда они замирали над клавишами, указывая вниз, словно хотели сказать «Вот оно». И мне потребовалась вся сила воли, чтобы не посмотреть, что там, на этой странице, возможно, он уже забежал вперед и мог бы подсказать мне, что говорить дальше. И нос у секретаря тоже указывал на клавиши.
Было так весело от того, что можно нести всякую чушь, которая только приходит в голову, а секретарь обязан все это печатать. Короче, не скоро я смог объяснить, что просто проехал мимо нужной станции. На обратном пути я снова лег спать. Когда я проснулся, у меня звенело в углах и этот звук был похож на жужжание пчел в улье. Голова болела. А потом, мой друг, – Петр сел прямо, помолчал, а потом четко сказал: – Я снова уснул после Загреба и… проспал Банову Яругу. – Он выпустил несколько колечек дома.
Петр ждал реакции Ивана и не произнес больше ни слова, пока его ожидания не были оправданы. Он сидел с открытым ртом, так что изгиб его губ начал превращаться в огромное ухо посередине лица. Как апостол Петр, отличившийся в Евангелиях тем, что был помешан на ушах – отрубил ухо фарисею, Петр тоже хотел заполучить себе «ухо» – человека, который бы его выслушал.
Иван попивал пиво, теряя интерес к рассказу друга. Крестьянин по имени Божо встал и швырнул стакан в стену, целясь в табличку с надписью: «За каждый разбитый стакан 5000 динаров». Он заорал:
– Это немного, пять тысяч! Такая потеха за смешные деньги! Лучше я куплю себе веселье сегодня, а не то инфляция съест мои кровные завтра!
И швырнул второй стакан. Полицейский не обратил на него внимания, но с тоской наблюдал за Светланой, напустившей на себя гордый вид, не позволявший ей ни на кого смотреть.
– К черту стаканы. Они бесполезны. Не нужны даже для выпивки!
Божо бросил еще один стакан. Он разбился вдребезги под портретом сурового и лоснящегося Тито, изображенного вполоборота, и покойный президент даже глазом не моргнул, когда стекло разлетелось на осколки и мелкую крошку.
– Браво! Ура! – подзадоривали Божо посетители.