– Сомневаюсь. Смелости не хватит. Если бы мы с тобой не были трусами, то разве остались бы в этой смехотворной армии?
Синие лучи света медленно ползли сквозь влажный воздух.
– И куда бы мы пошли? Они расстреливают дезертиров.
Вдалеке загудел паровоз, словно филин, ищущий подругу. А потом прогремела серия взрывов такой силы, что банки на складе задрожали и загремели.
Утром громкий дождь сбивал желтые листья с буков и дубов. Капли падали в грязь, поднимая фонтанчики брызг. Сырость принесла с собой запахи ядовитых грибов и опавшей листвы, причем не только недавней, но и той, что пролежала целый год или даже тысячу лет, вместе с затхлым запахом всех существ, чьи останки лежали в земле, и тех, что живут сейчас, выползая из мутных луж и вылупляясь из яиц: улиток, лягушек, дождевых червей. Когда дождь прекратился и листья осели, а холодный ветер отнес их в сторону, вода продолжала падать большими скользкими каплями, которые свисали, переливаясь и поблескивая на солнце, прежде чем упасть на людей внизу, закатиться им за воротник по волосатым шеям. Большинство солдат сидели под зелеными тентами, но кое-кто, включая Ивана, расположился под дубом. Пропитанная водой кора казалась темнее. Иван размышлял, почему у дуба кора трескается. У березы она растягивается, как резина, а у дуба рвется и торчит во все стороны какими-то зазубринами и космами.
Иван попытался зажечь мокрую сигарету. Красная головка спички оставила след на влажном коробке, а потом улетела в след от ботинка, наполненный водой. Спичка погасла, и тут из лужицы выскочил маленький лягушонок, коричневый и веселый. Иван сплюнул в эту лужицу, поджал губы, почесал нос и потер глаза под изогнутыми бровями, но так и не смог привести себя в состояние боевой готовности.
Чаще всего по ночам солдаты федеральной армии палили по Вуковару из минометов, танков и пушек. Они целились во все места, где могли укрываться хорватские воины, и стреляли по случайным домам гражданского населения.
– Стреляйте без разбору, – поучал капитан. – Это просто хорваты, дети усташей, родители усташей, бабушки и дедушки усташей. Они всегда будут такими и были бы счастливы сейчас сделать с вами то же самое. И если вы их не уничтожите – они уничтожат вас!
При этом капитан тряс своими всклокоченными волосами, посеребренными проседью, и быстро подмигивал, глядя из-под густых черных бровей.
Половина пушек не работала, поскольку они проржавели, а солдаты забывали смазывать их. В свободное от стрельбы время солдаты играли в карты и смотрели американские порнофильмы, подключая видеомагнитофоны к батареям танков. А еще пели:
О, моя первая любовь, течет ли в тебе славянская кровь? Ласкаешь красавицу ты или нет, не забудь смазать свой пистолет. О, первая ненависть моя, смогу ли стерпеть тебя я?Они пели много других песен, к которым Иван относился с презрением. Интересно, почему в стольких песнях поется о первой любви, потерянной любви, зачем вся эта ностальгия. У самого Ивана первая любовь осталась в детстве. С другой стороны, детство, наверное, было самым искренним периодом его жизни, к которому прививались все другие события, словно яблоки к сливе, на которой они вырастали мелкими и кислыми.
В детстве Иван влюбился в девочку по имени Мария. Как-то раз зимой, перед тем как пойти на вечер по случаю Нового года, Иван поставил ботинки на плитку, чтобы нагреть их, а сам пошел в ванную побриться, хотя в этом тогда еще не было необходимости. Резиновые подошвы расплавились, но других ботинок не было, поэтому Иван пошел на танцы в этих. Пока он ждал Марию на лестнице, то впивался ногтями указательных пальцев под ногти больших так сильно, что несколько капель крови упали на золотистую плитку на полу.
Иван проводил Марию в спортивный зал, где и начались танцы. Ее волосы пахли ромашкой. Иван наступал ей на ноги и, чтобы избежать этого, отодвигался от нее подальше. Подружки Марии перешептывались. А Ивану казалось, что они хихикают из-за его расплавленных подошв. Он выскользнул из зала, его щеки горели от стыда. Через несколько дней они с Марией поболтали перед ее домом. Иван ходил вокруг девочки кругами, желая дотронуться и поцеловать ее, хотя и понимал, что не сможет этого сделать. Он пощупал языком дырки в зубах, из которых вывалились пломбы, проклиная зубных врачей из государственной клиники.
Вспоминая об этом случае спустя годы, Иван испытывал стыд. И заливал свои стыд ракией. В начале кампании у них были запасы замечательной сливовицы, золотистой и обжигающей горло, а теперь осталась только прокисшая бледная ракия после вторичного брожения. Кофе не было. Капитан выкинул мешок кофе в реку, приговаривая: