– Почему пожадничал? Мы могли бы разжечь костер этой книженцией! Вот это да, какие шелковистые страницы! – Капитан зажал страницу между большим и указательным пальцами. – Отличная английская бумага, а? Хорошо, я буду из нее самокрутки скручивать.
Капитан вырвал сотню листов, а остальные кинул в тлеющие угли под тушу свиньи. Бумага вспыхнула синим пламенем, которое стало красным, когда на него попал жир, и зашипела. Иван сжал камень в кулаке. Когда Новый Завет догорел, то пепел все еще хранил форму книги, и Иван мог заглянуть между прекрасными тонкими страницами в тлеющую середину. Легкий ветерок разметал превратившиеся в пепел страницы под нужным углом, практически переворачивая их, словно хотел открыть книгу на нужной странице и найти «золотой стих», руководство к действию, которое подскажет ветру, куда и как дуть дальше. И тут огромная капля жира упала на силуэт Нового Завета, прожигая дыру посередине. Дух книги в изнеможении упал на легкий пепел. А над лагерем совершенные, прозрачно-серые листы реяли и парили в облаках, и буквы, которым уже тысяча лет, рассыпались прямо в воздухе.
И как раз тогда, когда библейские слова, разносились по лагерю и мягко опадали на затоптанную землю, пирушка подошла к концу. Хорваты за один-единственный день взорвали десять танков. На поле боя осталось лежать сорок солдат федеральной армии.
Многие дезертировали – целыми ротами бежали из Сербии, Ниса и Сабача, – но рота Ивана была стойкой. Для него армия была самым безопасным местом. Несмотря на временные отступления, когда двадцать тысяч хорошо вооруженных солдат окружают город, который обороняют две тысячи, то бояться нечего. Можно было бы захватить город через сутки. Иван не понимал, чего они ждут, метая тысячи снарядов каждую ночь. Но какой смысл захватывать разрушенный город, груду раздробленных кирпичей? Но когда танки двинулись вперед, многие подорвались от попадания ракет с тепловой системой самонаведения.
В середине ноября стало казаться, что кольцо сербских войск, сомкнувшееся вокруг Вуковара. уже не разорвать. Продовольствие из Загреба не привозили неделями. Охранные посты не пропускали санитарные машины ООН, опасаясь контрабанды оружия. У хорватов кончились еда и самонаводящиеся ракеты. Танки и пехота неуклонно двигались вперед и взяли пригород Вуковара. Регулярные войска шли, прикрываясь сербскими, албанскими и мусульманскими штрафниками которым в спины смотрели дула винтовок, чтобы хорватские пулеметчики расстреляли своих, а потом у них кончились патроны. Затем следовали части резервистов, включая и часть Ивана, за ни ми – отряды четников в очень колоритных черных шапках с черепами. Рота Ивана переходила от дома к дому, из квартала в квартал, выкуривая людей из подвалов бомбами и слезоточивым газом, вытаскивая их наружу. Некоторые жители города поселились в канализации. Воды в трубах не было, и большинство стоков были пусты, люди жили как крысы и вместе с крысами, которые ждали их смерти, чтобы съесть трупы.
Сербские солдаты убивали всех взрослых мужчин, но кроме этого пострадали многие мальчики и старики. Капитан приговаривал: «Просто пристрели их. Если не ты, то кто-то другой, так какая разница? Пока тут не шастают журналисты, а если вдруг увидишь одинокого журналиста, то и его пристрели». Иван зашел в заплесневелый подвал, чувствуя себя уязвимым, несмотря на бронежилет. Он споткнулся в темноте и потом двинулся вперед, опираясь о влажную шероховатую стену. Капитан прокричал сверху: «Чего ты ждешь? Иди давай! Там никого нет!» Иван, пошатываясь, стал спускаться по шаткой каменной лестнице. Он увидел человеческую фигуру на фоне окна. Свет заползал в подвал зыбкими полосками, от которых болели глаза. Мужчина молча пытался выкарабкаться из окна. «Стой, стрелять буду!» – предупредил Иван. Человек соскользнул с окна, зашуршал песок. Иван оказался лицом к лицу с высоким тощим мужиком с треугольной челкой и глубокими морщинами вокруг тонкого рта. Иван не испытывал ни любви, ни ненависти. Ему совершенно не хотелось стрелять в этого человека. Смог бы он спасти его, если бы захотел? Но он же не смог спасти даже себя, не смог сбежать из армии. Тем не менее Иван спросил:
– У тебя есть немецкие марки? Отдай их мне, и я тебя отсюда вытащу.
– У меня ничего нет. Я все потратил на еду.
– Очень плохо.
– Если ты веришь в Бога, не стреляй, – взмолился пленник. – У тебя дети есть?