Двинувшись на восток, рядом с деревней на границе Боснии и Хорватии Иван обнаружил скульптуру изображавшую Голгофу. Статуи Христа и двух разбойников были отколоты и брошены в заросли вереска на обочине дороги, а на крестах были распяты три трупа, висевшие на огромных ржавых гвоздях. Двое были обрезанными мусульманами, а третий, занявший место разговорчивого разбойника, был католиком с татуировкой на плече, изображавшей Деву Марию. На макушке у каждого из убитых зияла дыра – своеобразная подпись четников – и широкий кровавый след обвивал шею и тянулся по грудной клетке. Один из мусульман показался Ивану знакомым, и хотя его чуть не вывернуло от запаха разлагающейся плоти, он приподнял его голову палкой и узнал Алдо, своего соседа по комнате из Нови-Сада. Какой ужас! И какой цинизм – распять мусульманина! На самом деле Иван частенько поминал Алдо недобрым словом за ту дурацкую шутку с убийством Тито во время парада. Если бы не он, Иван, скорее всего, был бы сейчас доктором. С другой стороны, ему не очень-то хотелось быть доктором, по крайней мере сейчас, по прошествии почти двух десятков лет. И хотя Иван злился на Алдо за то, что из-за него пришлось отсидеть на Голом острове, но часто задумывался, где его необычный горячий друг. Он скучал по их шуткам, а иногда с ностальгией вспоминал, как они воровали еду на ярмарке в Нови-Саде, о том, как Алдо безуспешно подкатывал к девушкам со всякими глупостями, о том, как они ели чудинку, гостинец от мамы Алдо, и друг отрезал ему самые мясные куски. И как тогда Иван ощутил кристаллики соли под языком, но когда сплюнул, в слюне была кровь, возможно, от усталости или оттого, что он несколько месяцев не видел зубной пасты, или же от шока при виде распятого друга. Sic transit gloria mundi, sic transit gloria mundi [9]. Эта фраза звучала в его голове, словно голос священника, постепенно усиливаясь. Иван огляделся, но рядом никого не было. А он ведь даже грибов не ел.
После одной ветреной ночи Иван сидел на краю какой-то чистенькой деревеньки на гладкой коре березы, которая, вероятно, рухнула ночью, но не потому, что ветер был настолько силен, просто вода размыла почву так мощно, что дерево напоминало давно гниющий зуб, который можно вырвать, просто раскачав его языком. Дождь смыл с корней всю землю, и обнаженные слепые ветки молча шарили в воздухе, чернея на фоне прозрачной бирюзы ясного неба. Иван выжал рубашку и носки и разложил их на коре. Он пристально следил, как несколько пожилых женщин в черных юбках гонят стадо гусей по главной и единственной дороге деревни. Когда они увидели Ивана, то подняли крик. На нем все еще была солдатская форма. А солдаты часто мародерствовали и насиловали.
Иван сказал:
– Успокойтесь, я не собираюсь убивать вас.
Но женщины закричали даже громче. Когда Иван обнаружил, что в деревне не осталось ни одного мужика, то пробрался в ближайший дом, нашел лучший воскресный костюм бывшего хозяина и убежал в леса, оставив свою военную форму.
Иван избегал людей и прятался в стогах сена, а если не мог найти их, то в канавах, даже в конце января, когда ужасная зима захватила континент с излишней жестокостью, словно Господь пытался заморозить народ-разрушитель ради остальных своих тварей. Он уже испробовал и огонь, и воду, и медные трубы, но это не помогло, и теперь Бог выбрал лед, отказавшись от других адских мук, и Иван, дрожащий от холода и выковыривавший лед из бороды, почувствовал, что новый катаклизм может сработать.
С выпученными глазами, сходя с ума от одиночества, Иван трясся в стогу сена. Он вспоминал приятные моменты детства. Каждое воскресенье после похода в церковь он ехал на велосипеде в поле, где пастушка приглашала его сесть рядом, прижавшись щекой к ее шее. Она обнажала груди и давала Ивану пощупать их. Дрожащими руками он прикасался к гладкой теплой коже с голубоватыми венами, восхищаясь нежностью и мягкостью грудей. Целое лето он ласкал ее груди по воскресеньям, но на этом дело и кончилось, а теперь это ощущение вернулось к нему каплей тепла в заледеневшей вселенной.
Той ночью его схватили хорватские солдаты. Они завернули Ивана в кусачее шерстяное одеяло, словно он уже умер, и отнесли в свою казарму в Сисаке. Напоили горячим чаем с аспирином, который растворился в горле Ивана раньше, чем он успел проглотить, и там разлился какой-то угольной горечью. Это казалось некой пародией на причастие.
Из-за воспаления легких Ивана мучили жар и галлюцинации, и он не отвечал ни на какие вопросы, пока не увидел поднимающееся весеннее солнышко и не поправился. Хорваты держали Ивана за решеткой три месяца, поскольку у него не было никаких удостоверений личности, но поверили, что он хорват из-за его манеры речи, после чего перевели в небольшой лагерь около Сараево, на базу объединенной группировки хорватских и мусульманских войск.