Служащие и секретарши хихикали или смеялись, хотя и смотрели в бумажки на своих столах или пишущих машинках, словно думали над своими рабочими задачами.
Иван покраснел. Он не верил, что дело в анекдоте.
– Ну так расскажи и нам!
– Он неприличный, при дамах не расскажешь.
– Нет-нет, мы тоже хотим услышать, – запротестовали дамы. – Нам нравятся хорошие анекдоты, особенно сальные!
– Ладно, раз вы действительно хотите, расскажу, – сдался Павел. – Две женщины собирают морковку в огороде. Вдруг одна останавливается с морковкой в руках, смотрит на нее с чувством и говорит: «У моего мужа член ну точь-в-точь как эта морковка!» Подруга спрашивает ее: «Что, такой большой?» «Нет, такой же… грязный».
Иван не засмеялся. Он решил, что этим анекдотом Павел целил в него.
У него возникло ощущение, что людские взгляды следуют за ним, как хвост за кошкой, и как бы быстро он ни оборачивался, он не мог их поймать, так же как кошка не может поймать хвост. Иван наделал кучу ошибок в своей работе.
Здоровье Ивана ухудшалось. У него начались проблемы с сердцем, аритмия, а поверх этих болезней наложилась язва, хотя в пространственном отношении она и располагалась ниже.
Жена практически не смотрела в его сторону, и уже тем более не разговаривала, как будто он превратился в отвратительную свинью.
Затаив злобу, Иван стискивал зубы, и ему ужасно хотелось поколотить Сельму Если его и считают идиотом все остальные, но в семье он мог бы остаться королем. Однако это было бы слишком низко: избиение жен – стандартное решение для многих униженных мужчин, и по этой причине оно не подходило Ивану, который хоть и утратил чувство собственного достоинства, но все еще считал себя благородным, хотя совершенно невезучим.
Таня продолжала хохотать, словно ничего не произошло. Она бегала по дому за кошкой, и они вдвоем кружили по комнатам, как белочки по стволу дерева.
Иван задумался. Я могу умереть от сердечного приступа за чтением скучной статьи о ежегодном собрании российского парламента в прошлом году, а никто и не заметит. Потому что им все равно, жив я или умер.
Он курил сигареты без фильтра, чтобы свербело в горле и во рту. Он выпускал табачный дым направо и налево, как паровая машина, ползущая наверх по крутому склону.
Ночью он ворочался в кровати, причем каждую следующую ночь все сильнее и сильнее, вплоть до самой драматичной ночи в его жизни, вернее, смерти.
В ту ночь лягушки не квакали, а как будто хрюкали. Комары жужжали прямо над ухом. Звуки забивались в поры потной кожи. Жена тоже вспотела. Кровать была мягкой, поэтому она скатилась прямо к нему и лежала теперь вплотную, касаясь кожей.
Комариные укусы чесались, Иван расчесал их чуть ли не до крови, но не мог остановиться и впивался ногтями в свою собственную плоть. Он повернулся на правый бок, чтобы быть подальше от Сельмы, и попытался уснуть, но ему удалось только громко и довольно болезненно выпустить газы.
С улицы раздавался гул мотоциклов и автомобилей, сначала тихо, потом громче, и снова тихо, чтобы раствориться вдали. Доносились голоса подростков, веселые и грубоватые, с нотками их собственных надежд. Они обсуждали футбол и девочек, потом наступала гудящая тишина, послышалось эхо шагов одинокого прохожего, и снова голоса тех же подростков и кваканье тех же лягушек, а если и не тех же, а других, то звучали они совершенно одинаково. На японском будильнике с легким свистом минуты сменяли друг друга. Иван посмотрел на светящиеся зеленые цифры: 1.10, 1.11.
Жена начала храпеть, а потом перестала.
Внезапно ужас смерти вонзился в его кожу, пропитывая кровь, словно яд кобры. Иван ощутил запах ладана, пощипывание в ноздрях.
Он вспомнил все похороны, которые ему довелось видеть, которые каким-то образом сплавились в единое целое – в его похороны. Иван увидел себя в гробу в черном костюме, его бордовая голова возлежит на подушке, отчего у него сделался очень задумчивый вид, как у человека, размышляющего о бытие и небытие. Иван ощутил укол стыда за свои старые носки и сморщенные гениталии.
Он пришел в ужас от мысли, что умрет, просто внезапно исчезнет, ничего в жизни не совершив, ничего не поняв. Ни одна из картин не могла удовлетворить его с эстетической точки зрения или усладить душу, если у него вообще была душа. Он испытывал только какое-то суетное волнение и тщеславие.
И сейчас, из тщеславия, жалея, что не может подумать о себе лучше, чем есть, заволновался по поводу того, что прожил жизнь впустую.
В темноте все невзгоды обрушились на него. Волоски на руках и ногах встали дыбом. Он снова падал, обнаженный, на мостовую под взрывы хохота, которые воссоздавались в его голове со всей яркостью через какую-то розоватую пелену с ироническим эхом унижения, пережитого в детстве: он ударяется головой об асфальт, проиграв в драке, а остальные дети издеваются над ним.