У него свело живот от тошноты, изжога поднималась по грудной клетке, где тупая боль усиливалась с каждым вздохом с левой стороны грудины. Сердце билось в странно медленном ритме, оставляя пропасть между ударами, пустоту, в которую, ему казалось, он падает.
Сердце стишком долго дожидалось следующего удара. А будет ли он вообще, этот следующий удар? Иван не осмеливался сделать вдох, боясь, что воздух надавит на сердце и задушит его. Даже глоток воздуха мог убить.
Смерть внушала ужас, но мысль о том, что снова придется выйти из дому, вселяла тревогу. Как бы хотелось больше никогда не двигаться, но оставаться живым, зависнуть где-то между жизнь и смертью, не умирать, но и не жить.
И словно исполняя его желание, сердце замешкалось и не стало биться. С Иваном случилась истерика, от которой тело содрогалось в конвульсиях от мощных ударов током, после которых он застывал без движения. А когда удары током прекратились, Иван оказался парализован. Он не мог пошевелиться. Глаза остались открытыми, ему не удавалось их закрыть.
Кто сейчас мог винить Ивана за то, что он не справился со своими проблемами? А как, скажите на милость! Он не мог пошевелить ни единым мускулом.
Сначала Иван обрадовался своему новому состоянию. В этом было что-то впечатляющее, экстраординарное, окутанное misterium tremendum [11], что-то ужасающее. И теперь вместо презрения он испытывал к себе жалость. Через эту жалость он поднялся на новую высоту – уважения, даже нет, любви к себе.
Иван невольно продолжал дышать, словно за него это делал кто-то другой, живущий в его теле. Его сердце неуловимо билось с длинными интервалами, усиливая ощущение пустоты. Ивану стало интересно, услышит ли он сердцебиение, как обычно, в ушах, шее, больном зубе, но ничего не чувствовал и даже задумался: а бьется ли его сердце?
21. Займемся этим на свидетельстве о смерти
Проснувшись рано утром, Сельма пошла в ванную, даже не взглянув на Ивана, умылась и почистила зубы по старинке – вправо-влево, безо всяких там американских «вверх-вниз», – а потом закричала:
– Иван, вставай! Уже почти пять утра. На работу опоздаешь, только этого нам и не хватало!
Затем Сельма подкрасила брови, хотя она в принципе была противницей декоративной косметики – просто сделала их чуть ярче, но так искусно, что и в голову не могло прийти, что это не ее естественный цвет. Затем, вынув маленькое зеркальце, Сельма посмотрела на себя в профиль в большое зеркало над раковиной и подчеркнула карандашом ресницы – это не мешало естественности, но делало взгляд глубже.
Узнав, что муж пошел на сторону, Сельма снова стала следить за собой. В свои пятьдесят с небольшим она была величавой, уверенной в себе, сексуальной и чувственной, но при этом уязвимой и сомневающейся в собственной привлекательности. Засунув карандаши в косметичку, она отдернула занавеску и выглянула в окно. В тусклом утреннем свете лениво накрапывал дождь.
Сельма пошла в спальню, размышляя, одежду какого цвета выбрать. Она склонялась к красному, поскольку в серости холодного дня теплый цвет будет радовать глаз. Открыла комод и устало крикнула:
– Иван, вставай! Пора на работу!
Эти крики Иван ненавидел всей душой, если у него вообще была душа.
Когда муж не огрызнулся в ответ, как обычно – «Неужели мужчина не может спокойно полежать в собственной постели? Отстань!» – она повернулась, чтобы посмотреть, что это еще за новости. Широко распахнутые глаза Ивана налились кровью и остекленели. Сельма подскочила к кровати и потрогала его руки. Холодные и окоченевшие. Сельма закричала. Иван так и не шелохнулся.
В дверях спальни, услышав крики, появилась бледная дочка с круглыми от страха глазами. Сельма пощупала пульс Ивана и послушала сердцебиение, но почувствовала только холод его кожи. Сельма снова закричала и разрыдалась бы, если бы не заметила девочку. «Все в порядке. Ничего не случилось. Иди в кроватку. Ты ничего не видела, все будет в порядке». Она тараторила так быстро, что еще больше напугала Таню. Таня не решилась выйти из спальни. Папа стукнул маму? Нет, этого не может быть. Это же мама над ним наклонилась. Неужели это она его ударила? Нет, он же так спокойно лежит. Тогда что?
Сельме пришлось бежать по мокрым улицам целых восемь кварталов до станции «скорой помощи», потому что телефон не работал – совершению обычное явление после проливных дождей в послевоенной неразберихе.