Сельма подвела к нему Таню.
– Папочка спит, и он не проснется, – сказала Сельма.
Таня подняла крик.
Иван был счастлив. «Дочка любит меня! Кто бы мог подумать?!»
Но его восторг угас, когда он против своей воли решил, что она кричит от страха, а не потому, что потеряла его. Всю ужасающую реальность смерти ощущаешь, когда умирает кто-то из близких, не обязательно кто-то, кого ты любишь, а просто человек, к которому привык как к части своей жизни. И когда часть твоей жизни исчезает, превращаясь в ничто, то чувствуешь, что вся твоя жизнь да и ты сам тоже исчезнешь когда-нибудь, растворившись в небытии. Так что Таня, возможно, плакала, жалея себя.
А Сельма тоже зарыдала, приговаривая:
– Ах, Иван, Иван, почему ты нас оставляешь?
А может, я и не прав, подумал Иван. Возможно, им действительно жаль меня. Они уверены, что я умер. А что, если я и правда умер? Может, это и есть смерть – сначала все ощущаешь и можешь мыслить, а потом разлагаешься. Какие у меня есть доказательства того, что я жив? При этой мысли Иван запаниковал, хотя его тело и сохранило невозмутимость.
Когда Сельма с матерью одевали Ивана, выкручивая ему руки и ноги, было ужасно больно. Но теплый влажный тампон, вытиравший кожу, подействовал успокаивающе. От горячих слез, капающих из глаз Сельмы на лицо Ивана, по его телу шли волны тепла. Сельма вытирала слезы волосами, и Иван ощущал себя как никогда любимым, и он любил жену и страдал от того, что никак не может выразить сейчас эту любовь. Он простил ей сексуальное возбуждение с доктором. Разве Эрос и Танатос – не две стороны одной медали? «Оргазм – это маленькая смерть», а смерть – это большой оргазм. Сельма вела себя совершенно естественно. Если уж речь зашла о больших оргазмах, то Иван должен получить хоть какое-то удовольствие от смерти, если он и впрямь умирает.
Брат Ивана Бруно, только что прилетевший из ФРГ, и его приятель Ненад вынесли Ивана из постели. Сельма распахнула перед ними дверь в гостиную. Иван подумал, что его, скорее всего, положили в гроб, судя по тому, что плечи упирались в дерево. Он ощутил запах смолы. Сосна! Она что, не могла купить, по крайней мере, дубовый гроб? А еще лучше гроб из стекловолокна, потому что такой не сгниет. Чертова Сельма! Экономит на моей смерти! И теплое чувство любви выползло из его тела через замерзший нос и покрытые инеем волоски, торчащие из ноздрей.
Бруно и Ненад посмотрели на бледный труп, зевнули и пошли в соседнюю комнату играть в шахматы, а Сельма подносила им кофе и пирожки. Кофе пах очень приятно, даже соблазнительно, и Ивану захотелось глоточек, просто ужасно захотелось, но, увы, это ни к чему не привело, хотя он и чувствовал себя живее, чем раньше, но лишь из-за того, что не мог исполнить сводящее с ума желание. Игроки стучали фигурами по доске, и звук ударов резонировал от гроба и тела, как будто и сам Иван был полым внутри. Затем Бруно и Ненад вернулись в гостиную, сняли гроб с обеденного стола (по совместительству стола для пинг-понга) и поставили его на два стула у окна. Они играли в пинг-понг пару часов, шарики время от времени падали прямо в гроб, ударяя Ивана по носу и по ушам. Было больно, но Иван ничего не мог поделать. Окно было приоткрыто, и ветер трепал занавески, щекотал Ивану нос. губы, лоб, сводя его с ума, вернее, сводя его с ума еще сильнее, чем было. Бруно с Ненадом соревновались, потели, ругались и ссорились из-за счета.
– Двадцать-девятнадцать, – сказал Бруно.
– Нет, двадцать-двадцать! – воскликнул Ненад.
– В прошлый раз было двадцать – восемнадцать, помнишь, я подал крученый слева, а ты промазал.
– Нет, это было позапрошлый раз, у тебя что-то с памятью.
– Да ты сам никогда ничего не помнишь, поэтому все придумываешь.
– Давай переиграем это очко.
– Ага, значит, признаешь! Ну ладно, я в хорошем настроении, я же у тебя в шахматы выиграл.
– Надо было играть по новым правилам, до одиннадцати очков, тогда бы я выиграл. С тобой так скучно играть, что я не могу сосредоточиться надолго и играть до двадцати одного очка. Кроме того, ты играешь старыми шариками, по новым правилам такие не используются, а я не привык. Ты что, не знаешь, что теперь шарики легче и на два миллиметра шире в диаметре.
– Не оправдывайся, плохому танцору всегда яйца мешают.
Иван перевернулся в гробу, мысленно, поскольку физически он не мог пошевелиться. Я умер, а у брата отличное настроение.
– Первые три игры – это разминка, а вот когда мы начали играть по-настоящему, я тебе показал, где раки зимуют, – сказал Ненад.