Дальше слышался звон стаканов и жадное глотание.
– Чудесно! Na zdravjje!
Люди кружили по столовой, и их шепот отражал общее облегчение от того, что они ушли подальше от трупа. Иван время от времени различал отдельные слова и обрывки фраз: «Отпуск… в Триесте?… «Опель-корса» «вектре» и в подметки не годится… Сукер опять выиграл… шерсть… курс на черном рынке… конвертируемая валюта… венгерские свиные отбивные». Звон бокалов, аромат сливовицы проплывал мимо ноздрей Ивана в окно, а запах орехового штруделя пробивался через вату в носу, отчего горло наполнялось слюной. Ивану было обидно, что его смерть стала предлогом для вечеринки, на которую его не пригласили.
Он думал, что вокруг него, из уважения к смерти, гости не скажут о нем ничего неприятного, хоть и правдивого. Плохо, что я не могу подслушать, что же они действительно думают. Но разве мне не повезло? Большинство мужчин после смерти не слышат, как жены и дети плачут по ним от любви или от ужаса. А я слышал. Но мне противно слышать, что некоторые считают меня пьянчугой. Конечно, я бы с удовольствием выпил бы сейчас вина, а кто бы на моем месте отказался? А еще лучше стопку коньяка, а то во рту какое-то липкое ощущение.
Иван вспомнил свои детские мечты, когда он представлял, что было бы, если бы он умер прямо сейчас, как жалели бы его друзья. Он считал тогда, что стоит покончить с собой только для того, чтобы добиться сочувствия от друзей. Желание убить себя вытекало из смутного представления о том, что после смерти можно поприсутствовать на собрании своих скорбящих друзей и их печаль вознесет тебя в бесконечность. Если знаешь, что по тебе будут скучать, жизнь начинает казаться привлекательной, да и смерть тоже. Еще будучи мальчишкой, Иван понял, что эта мысль заведомо обманчива. Чтобы все слышать и поверить, необходимо быть живым – ведь после смерти ничего не ощущаешь.
А теперь он действительно слышал, как люди реагируют на его смерть. Фантастика! Стоило прожить жизнь ради этого момента. Ну и что, что они веселятся? Лучше веселье, чем страдания.
Гости разошлись, и после них осталось мрачное молчание. Темноту заполнял запах свечей. Блаженство Ивана растаяло в утеплительной мысли, что его любили, а утешение в свою очередь угасло, превратившись в меланхолию. Из-за плавящегося воска и задержавшегося в комнате человеческого дыхания, а может, просто в силу своего состояния, Ивану казалось, что на голову и лоб падают горячие искры.
Пламя свечей подрагивало. Картинка перед ним меняла свой колорит, проходя все оттенки коричневого цвета земли, из которой он был сотворен, и ему представлялось, что это искусница Смерть пыль превращает в пыль в серовато-коричневых тонах на этом прекрасном, слегка подернутом дымкой и пугающем предварительном просмотре. Коричневые оттенки становились все более пыльными, все менее осязаемыми. Иван превращался в пыль, которую ветер разнесет над горизонтом, если только тело не будет положено в хороший гроб.
23. Никогда не поздно для теологии
Предполагается, что перед смертью тебе покажут всю жизнь, как кинофильм. Но Ивану этот повторный показ не продемонстрировали, хотя он и хотел бы увидеть. Может, для подобного просмотра смерть должна быть внезапной и убедительной. Иван не мог мысленно воспроизвести картины своей жизни, а когда ему удавалось наконец представить размытые очертания, они возникали перед глазами в темных, коричневых тонах, словно фотографии, оставшиеся от прадедов с длинными закрученными усами и в широченных штанах. Некоторые картины всплывали перед ним в виде фотографических пластинок, помещенных в нужный реактив, но как только смутные силуэты начинали проявляться, они быстро темнели. Иван не мог достать фотобумагу из проявителя, и фотографии размывались в одно темно-коричневое пятно, а образы исчезали. Если бы он мог настроить фокус! Иван снова и снова пытался мысленно рисовать картины.
Возможно, благодаря силе позитивного мышления, с каждым разом получалось все лучше и лучше. Он увидел глаза Сельмы в момент их первой встречи – огромные черные зрачки, окруженные карим пламенем. Этот светло-коричневый огонь не обжигал его, а согревал. И теперь Иван пробовал перепрыгнуть через кольцо коричневого огня, сквозь расширяющуюся черноту зрачков, прямо в ее душу. Но чтобы перепрыгнуть через горящий обруч в темноту по ту сторону любви, ему нужно было быть цирковым тигром, а он им никогда не был, даже сейчас.
Как странно, что я вижу ее глаза! Я не смотрел в них много лет. Она казалась такой вездесущей, такой банальной, и он с радостью заглядывал в глаза другим женщинам, пусть они и не отвечали взаимностью, но в ее? Несколько минут Иван вспоминал ее глаза, такие красивые и печальные, и еще такие… такие… простые, такие равнодушные… такие… И тут воспоминание стерлось, оставив его далее в большем отчаянии, чем раньше.