Фёклу Голодяеву терзали плохие предчувствия. Когда горничная сообщила ей, что господа Меркушевы ждут её у себя в гостиной для разговора, она испуганно сжалась. Уже несколько раз она позволила себе немного подпитаться от маленького сорванца-Глеба, и очень боялась, что дети это заметили и наябедничали родителям, что гарантировало для неё увольнение с позором. И поди, докажи кому, что она делала это лишь для того, чтобы успокоить излишне активного ребёнка! Одновременно на краю сознания Фёклы, однако, маячила мысль о том, что, возможно, всё и разрешится, и исчезнет тот тяжёлый гнёт постылой работы, что давил на неё все эти месяцы, и что трудное, но правильное решение об этом примет не она, а кто-то другой. Строгие лица сидящих в креслах супругов подтверждали предчувствия. - Госпожа Фёкла, правда ли, что после сегодняшнего урока французского языка вы сказали детям, что этот язык никому не нужен и учить его незачем? - Я... я лишь о себе говорила. Мы в институте зубрили этот французский много лет, а после окончания института он мне не пригодился, я его уж и забывать стала. Вот и сказала об этом детям. - Как вы можете говорить такое? Не сравнивайте себя и наших детей! - возмутилась хозяйка, - Мы нанимаем дорогих учителей для домашнего образования не для того, чтобы их гувернантка сводила на нет все наши старания. Гувернантка, которую мы за свой счёт содержим и даже выплачиваем жалование! - Мои слова вам, наверное, Александра донесла? - зачем-то спросила Фёкла. - Что значит "донесла"? - блеснул стеклом пенсне Меркушев, - Наша дочь понимает, что вы ведёте себя неправильно и сообщила нам об этом, как и должна была сделать воспитанная девица. Мы не раз уже делали вам замечания за небрежность в вашей работе, предупреждали о недопустимости опозданий. - Простите... - Но сегодня чаша нашего терпения переполнилась, - продолжил актуариус, - У меня много работы, а я почему-то каждый вечер должен тратить силы и внимание на то, чтобы выслушивать от детей жалобы в ваш адрес. Пусть и многие из них были необоснованны, но от того факта, что наши дети вас не любят и не доверяют вам, никуда не уйти. Вы уволены, госпожа Фёкла. - Без рекомендаций, - припечатала Меркушева. Фёкла, давясь слезами, собирала вещи. Богатое платье гувернантки она стаскивала с себя с таким остервенением, что умудрилась надорвать его рукав. "Ничего, - думала она, запихивая вещи в обшитый тканью кофр, - я тоже не беззащитна. Вот пожалуюсь на вас Петру, и ещё посмотрим, выдадите вы мне рекомендации, или нет". Пётр вскоре явился, как у них и было условлено. Однако вмешиваться и заступаться за Фёклу перед Меркушевыми он отказался. - Зачем я буду просить их о рекомендации, если всё и так к лучшему для меня складывается? - довольно посмеялся он, - Теперь ты со мной сговорчивее будешь, и по утрам не станешь из постели убегать на работу. Завтра сниму тебе комнату в городе, от нас неподалёку. - Петенька, - огорчённо проговорила Фёкла, - я тогда к родным сперва съезжу, раз на работу теперь не надо, ладно? Соскучилась я по папе с мамой. Фёкла решила, что обязана предпринять попытку удержаться от окончательного падения.
ГЛАВА 12
- Нет, так никуда не годится! - заявила бабушка, глядя на Тину, которая в очередное утро проснулась энергетически нездоровой, - Сколько уж дней прошло с того бала, а ты никак оправиться не можешь за всеми этими волнениями. Знаешь что, внучка? А пойдём-ка мы с тобой в баню! Обычно Тина и бабушка мылись дома - нагревали воды в ведре на печке и смешивали её с холодной в большом корыте, которое ставили прямо посреди кухни, благо водопровод у них в доме имелся. Но иногда, пару раз в год, после Пасхи и Рождества, они посещали городскую баню, в которой можно было не только помыться, но и от души попариться с разными вениками. - В парилку летом? - с сомнением спросила Тина. - Сейчас уже не жарко, август начался. А нам с тобой нужен праздник, отдых и очищение души и тела. - Да, пожалуй, - улыбнулась Тина. Оказалось, в летней парилке есть свои преимущества. По случаю тёплого сезона и буднего дня народу было совсем мало, и Евдокия Агаповна с Тиной намылись и наплескались в горячей и прохладной воде всласть, понимая, что никого не задерживают и никому не мешают. Гладкие скамейки, кадушки с водой и мочалки из пучков лыка пахли влажным деревом, воды было много и не требовалось её никуда выносить после мытья - она утекала в пол. А потом они прошли в специальные комнаты и приступили к главному мероприятию - профессиональные мускулистые банщицы, закутанные в простынки, уложили их на светлые деревянные полки и сняли со стены первые висящие там веники... Евдокия Агаповна в повязанном вокруг головы ситцевом платке, из-под которого выбивались прилипшие к раскрасневшемуся лицу пряди волос и в клубах душистого пара выглядела забавно. Сама она для себя попросила веники пожёстче, а для Дестини - помягче, чтобы внучке с её нежной кожей совсем было не больно, а только приятно. - Я вас похлещу берёзовым веничком этого года, - сказала банщица Тине, - его листья даже не засохли ещё, мягонькие да душистые. Вся пользительная сила живой берёзки в вас и перейдёт. Что уж там перешло в Тину - сила берёзки или забота и специфический русский массаж умелой банщицы, а только и впрямь, возвращаясь домой, девушка чувствовала, что при приятной расслабленности тела душа её наполнена энергией. - Ах... хорошо! - выразила Евдокия Агаповна их общее с Тиной мнение, когда они вернулись домой и выпили по стаканчику хлебного кваса. - Спасибо, бабушка, - сказала Тина и с чувством благодарности плеснула той энергию. Помня урок Василия, постаралась плеснуть не много - ровно столько, сколько было в её благодарных словах. Лёжа в постели, Тина думала о Назаре. "Интересно, передала ли уже Юлия ему мои слова? Что он почувствовал, когда их услышал? Порадовался ли?" Тина осторожно попробовала нащупать связь с Назаром, и сразу почувствовала её. "Я так волновалась за тебя" - мысленно говорила она, передавая по тонкой ниточке свои чувства. Ей казалось, что по тому, как мало Назар берёт её энергии, он посылает ей в ответ свою нежность. И от этого чувства поразительным образом энергия в ней не убывала, а мгновенно образовывалась вновь.